В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

во весь этаж. Эльдорадо, сука! Не, Гриня, давай ещё покурим. — Он спустил респиратор на грудь. — Но ты смотри, какая судьба у этого... У нас на «одиннадцатой» старшие одного гада приговорили, в восемьдесят пятом, — сказал он, затягиваясь каждые два слова. — Мало, что активист, ещё и крыса оказался. — Он задумался. — Кадык пацаны ему шилом пробили, когда он на очке сидел, гадил. Всё, вроде, нормально. А пахан, когда узнал, очень был недоволен. Сказал: только самый поганый мент не даст человеку, какой бы он ни был падла, облегчиться перед смертью. А пику вогнал пахана лепший кореш, прикинь. И пахан его отодвинул от себя за это, руку перестал подавать... А тут видишь, что. Сел вечерком похезать какой-то солдатик... И только куча от него осталась. В очке. Эх! Что молчишь, Гриня?

Платонихин движением бровей заменил «пожал плечами».

— Зона, зона, зона-зона риска, зона риска, зона риска... Я ведь тоже тогда чуть в сортире не оказался, — сказал Мавр, закуривая новую и пряча окурок в карман. — На двор сходил, называется, до ветру, блядь. Сижу, короче, чифирю, крюки мотаю68, телик работает, «Взгляд» хуя**т, — и вдруг меня на серево пробивает. Чаю хлебнул — и скрутило живот, понял. В чунях, в шубе на трусы, — выскочил, и напрямик, через сугробы, к сортиру, как Матросов. Только за ручку взялся — кольца полыхнули. Небо, главное, чистое было, ты помнишь ведь? Моро-оз, звё-ёзды, вся х***я, месяц такой светит, Пушкин, бля, — и вдруг эти кольца. У тебя кольца были?

— Звёзды проволочные, как формы для печенья... И все окна загорелись, — сказал Гриня.

— В натуре! Как газовые горелки. А потом сирена. Короче, покакал я только утром уже, уже на площадке метеорологической, на Волжском поле... Хотя мне на Астрахань было ближе до границы-то... Вот я топи-ил по̀ снегу, заборы хером рушил... А как ты выскочил, я что-то не спрашивал тебя? Ты же и мать вытащил?

Гриня пожал плечами — теперь as is.

— Да как все. Сидел, музон тихо слушал, книжку читал. Телефон позвонил в прихожей, я успел, пока мать не проснулась, трубку взять, мне говорит кто-то: «Бегите за город!», а тут окно в большой комнате... Ну и сирена потом, стрелять начали, я оделся, мать схватил, пальто на неё, и побежали, куда все. Чуть под этот БТР сибирский не попали. В первой сотне вышли.

— А пахан твой, «Военторг», где пропал? Это он позвонил-то?

— Валер, завязывай с моим отцом. Не знаю я, кто позвонил.

— Ладно, ладно, — сказал Мавр, не имеющий внутренней возможности выпускать жертву. — Завя-язывай. Военторг по ночам не работает, Гринёк! Маял твой пахан шлюху, вот и не было его дома. Ну так и по делу тогда загинул! Пошёл налево, а налево это — налево. Хотя, прикинь, что скажу, на бабе в Зарнице сгинуть это нормально. Это не на очке... Ай, не криви е***о, Гриня, шучу я с тобой.

Платонихин разумно молчал, в сигаретке осталась последняя, сладкая затяжка, отвлекла, и мысли Мавра вернулись в ностальгическое русло.

— Понятно, что они все сгинули, это я понимаю, — сказал он, пряча окурок в пакетик, а пакетик, окончательно, в «мусорный» карман висящего на животе плоского рюкзака. — Потаяли, например, как после «морозилки». Но почему от них даже одежды не осталось? Тапочки вон лежат, но а кальсоны где, роба, как его, халат? Даже вон в фантастике, я читал, тряпьё от этих трекеров, которые в книжке сталкеры, оставалось. Хлюст там, Очкарик, другие пацаны. От наших всё остаётся, когда их сейчас гасит. С мясом внутри. А от этих всех — где? Что за ё**** в рот, а? Неизвестная природа неизвестной природой, но не до такой же ё****й степени.

— А может, они и не погибли никто, — произнёс вдруг Платонихин. — Попали в другой мир. Перешли.

— «Другой ми-и-ир», — передразнил Мавр. — У нас тут, Гриня, базара нет, научная фантастика, но вот сказок нам тут не надо, бампер... — Он вдруг рассвирепел. — Что ты мне тут втуляешь, гога мамин, чмо военторговское? Всей этой мути про другие миры, энергии всякие из космоса, про духовные практики — не надо мне тут. Вон, даже поп наш рясушку-то снял, да детей физкультуре учит. Вот тебе — духовная практика. «Другой мир», блядь. Ещё раз начнёшь пургу гнать, Гриня, *** буду, без шуток, я тебе нос в мозг тычком вгною69, умнее будешь. — Мавр зверел страшно, у него осунулось тёмное лицо, завернулась внутрь нижняя губа, обнажая ровные грязные зубы. — Понял меня, с-с-сука?

Гриня кивнул, глядя вниз.

— Гаси сигарету, бампер, и вперёд, этаж мерить! Другой мир ему. Я тебя *** в этом сейчас в пол закопаю. Всё, сучара, пошёл! Запертые комнаты проверяем, телефон проверяем, берём «бельведер» и выходим с выхода. Довёл ты меня, *****, всё-таки. На ровном месте, *****, взбесил! Даф-фай, даф-фай, пошёл, а то не сдержусь.

Гриня повиновался.

Запертых дверей на этаже было три. Заперт был, разумеется, кабинет начальника отделения, намертво заперт и даже заколочен тремя гвоздями зеркально расположенный сортир на том конце этажа, и была изнутри заперта дверь в кухню при столовой.

Всё это нужно и можно было вскрыть, но сначала Мавр решил по-рабочему осмотреть ординаторскую.

Вошли, осмотрелись, остановились, стали присматриваться и принюхиваться. Большая комната, в два трёхстворчатых окна. Помаргивает дневной свет из-под потолка, окна засвечены, все стёкла целые. Четыре стола, шесть или семь стульев полумягких. Шкафы с медицинскими бумагами. Плакаты на стенах, типографские и рукодельные. Умывальник у входа. На ближайшем к двери столе раскрытый журнал дежурств, ручка откатилась к самому краю стола, и бубнящий женский голос доносился из телефонной трубке, лежащей на журнале.

— Так вроде — ничего не живёт, — сказал Мавр.

Грине тоже так казалось. Ни одного тока по воздуху, ничего. Ни затемнения, ни сгущения в пространстве. Все стаканы и чашки (на незастеклённой полке шкафа) перевёрнуты донышками вверх, можно даже не проверять. Цветы в горшках обычные. Чистая вода в графине на столе у окна, графин с пробкой. Только вот трубка с голосом. Гриня разобрал слова уже давно, и разобрал уже, что слова повторяются. Как магнитофон. И уже возникли у него мысли. Но лезть с этими мыслями было рано.

На вешалке слева от двери висело одиноко женское зимнее пальто, скуксились в углу