В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

Телефон бы пробить, как оно всё работает... Ни одного телефонного номера в городе (да и вообще по жизни) Мавр не знал, а переговоры с взбрыкнувшим бампером сейчас были опасны. Для бампера. И для дела. Не надеялся Мавр, что ещё раз сможет выдержать, не сорваться.

Вдруг Гриня вернулся в сестринскую. Мавр даже попятился на полшага, но Гриня держал руки на виду.

— Я придумал, как проверить телефон можно, не выходя из «времянки». — Он взял трубку с журнала, положил её на рычажки, снял, послушал гудок, набрал 09.

— Городская, — сказал встревоженный женский голос.

— Патрульный рядовой Семёнов, прошу сказать точное время и дату для оформления ареста нарушителя, — сказал Гриня.

— Ноль часов три минуты, тридцатое декабря, — ответила привычно дежурная. — Слушай, патрульный Семёнов, что там на улице творится, скажи, пожалуйста? Почему так светло?

В этот момент Мавр резко надавил на рычаг. Гриня поджал губы, но не стал спорить. В принципе, Мавр поступил верно. Возможно, гитику (а сомнений не было, что второй этаж целиком есть гитика, система, локаль) можно истратить за раз, чем меньше её трогаешь, тем она дольше проживёт.

Ничего нельзя тут трогать. Ничего нельзя выносить отсюда. И сюда надо возвращаться одному. Без Мавра.

— Нормально сообразил. Ты знаешь, во сколько связь вырубилась тогда? — спросил Мавр, поневоле впечатлённый.

— Нет, — соврал Гриня, — без понятия.

Мавр вранья не заметил, не было оснований у него это враньё выкупить.

Он залез пятернёй под шлем на затылке, почесался, морща и комкая пергаментное тёмное лакированное лицо.

— Вертится что-то в башке... Я вроде слышал, что вроде сразу же всё вырубилось... — сказал он. — Но вот же, работает связь-то, там, в прошлом, как заново, как пластинка... Мы когда бабе ответили, мы её запустили, ты понял? — сказал он. — И теперь она снова заново, только без бабы!

— Надо ещё проверить всю систему на выход, — сказал Гриня. — С трубкой вот как быть? На телефон? Или как было? — Он, собственно, не у Мавра спрашивал, а просто вслух.

— А если её как было — тётка дозвониться не сможет ведь?

— Никто не сможет. Трубка снята — телефон занят.

— Ну я тебя понял. Клади, чтобы можно было дозвониться. — Гриня кивнул. Он не верил, что «времянка» такого объёма, будучи запущена, всякий раз возвращает себя на старт физически, дублирует изъятые предметы, сама снимает трубки с телефона... — Ладно, — сказал Мавр, — вернёмся — покумекаем. Надо обмозговать, потолковать кое с кем, тоси-боси. Хорошая находка. Хоть и неврубон пока, что с ней делать. Не учёных же сюда вести: на хер, с какой стати... Но в прошлое звонить — не мелочь тырить по карманам. Вообще нычку знатную открыли с тобой, Гриня, слышь. Пошли, столовую провесим, и будем уже домой. Второй туалет не желаю сегодня ломать.

— Проверять на выход не будем?

— Сегодня нет. Иногда надо дать гитике время. И этой надо. Уж очень здоровенная. Так чую.

Больше они это не обсуждали.

— Кухню открываем, и всё на сегодня, — сказал Мавр уже в коридоре.

В столовой осторожно осмотрели ещё раз «семьдесят седьмую» вазу с камышом, телевизор внимательно осмотрели (и нашли, что из телика вытащены предохранители; Мавр хохотнул: «У нас зам по воспитательной тоже такой х***** страдал, падла, под праздники» — Гриня никак не отреагировал, он был занят мыслями о телефоне), бадью для кипячённой воды осмотрели (она была почти полной и тёплой). На столе с газетами стоял ящик с щелью для денег и надписью «ВОЕННОСЛУЖАЩИЕ КАПУСТИНА ДЛЯ АРМЕНИИ», его не тронули. Потом перешли к собственно «раздатке». Заперта она была изнутри на щеколду, как тот сортир. Щеколда была посерьёзней. Но была и приличная щель, и дверь явно уже когда-то ломали, она киксовала в раме. Мавр пригляделся, просунул в щель нож, упёр в полотно щеколды, покачал дверь, ища свободное положение — и в несколько движений ножом «отцарапал» щеколду.

Первое, что они увидели, был тихо кипящий чайник.

Это был такой подарок, такой ништяк, что Мавр аж первым полез проверять, у него даже сердце захолонуло, только теперь от радости. Да, полный чайник, с чайными нифелями внутри. Да, плита выключена. Точно, выключена! Стоит чайник с чаем на выключенной плите и кипит! Полный, кипящий самостоятельно чайник. Мавр вытащил из рюкзака и напялил тяжёлую варежку-«бралку», очень осторожно приподнял чайник, подождал, держа, бурлящего, на весу, поводил голой рукой между дном чайника и конфоркой. Конфорка может быть чуть тёплая, а то и того нет. Выключена плита. Мавр опустил чайник.

— Джекный пот! — сказал он. — Гриня, сука, секи! Это просто джекный пот! Это десять тысяч долларей минимум, как Гена-Гений огрёб! Но у него-то чайник был электрический, а у нас, паси, обычный чугуняка! — Он огляделся. Гитара на полу валяется, склянка стоит «спирт медицинский», четыре стакана пластиковых, один на полу, лужа из него спиртовая, и воняет в «раздатке», как в вагоне-ресторане... Картинка сразу сложилась, как пальцами щёлкнуть. — Ну, неизвестные солдатики, спасибо вам за подгон пацанский, сколько вас тут было, трое, четверо! — сказал Мавр. — Это они сидели тут тогда вечером, грев устроили, и кто-то в самый раз, как кольца вспыхнули, плиту выключил, понял, Гриня? В самый раз! И из чайника получился ё***** вечный паровой двигатель, как у Гены электрический! Он ведь, генин чайник, даже в Москве работает до сих пор, кипит — не выкипает, «долгий ништяк»! Если этот такой же, Гриня, то это полтинник, Гриня, долларами, без бэ! Я нашим его не отдам, я америкосам его впарю, век воли не видать!.. Какой там, сука, полтинник... — сказал он. — Тут сотни тысяч. Эйнштейн воскреснет. Короче, берём чайник и выходим с выхода. Всё, окупились, дай Матушка вынести.

— Мавр, нельзя ведь брать чайник. Мы можем «времянку» разрушить, и п****ц всей нычке, — сказал вдруг Платонихин. — Нам даже «бельведер» нельзя трогать. Ничего нельзя отсюда брать, Мавр!

Мавр осёкся и прикрыл глаза, спрятал. Лицо его разгладилось до нейтрального выражения. Он оставил плиту с драгоценным вечным чайником в покое, выпрямился, повернулся. Гриня стоял в дверном проёме, бледный. Понимает, сучонок. Дотеребил. Но поздно уже ему это понимать.

Точно ступая мимо гитары, кусочка жареного хлеба, стакана в невысыхающей лужице разведённого спирта, Мавр подошёл к заиндевевшему два года назад окну. За окном был необычайно,