В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

на чистой тряпочке расстёгнутые зимние сапожки. На столе с телефоном, прислонённая к стене, стояла женская обильная сумка, чтобы и красиво, и в магазин зайти. Запах духов и мыла стоял над столом. Опрокинутый стул. «Здесь исчез человек». Мавр обыскал пальто, — ничего, платочек носовой да проездная карточка, декабрь 88. А вот в сумке неожиданно обнаружилось много денег —двумястами рублями был проложен паспорт на имя Медуновой Анжелы Константиновны, 1973 года рождения. «Нормально», — сказал Мавр, прибирая купюрки. Паспорт он сунул Грине, чтобы тот потом сдал в комендатуру, это даже среди Мавра считалось обязательным. «Только не п******, что в госпитале нашли». «Понял, — сказал Гриня прилежно, — ясно». Больше ничего интересного в сумке не было, помада, чистое зеркальце, всё, и в комнате ничего интересного, кроме бубнежа в трубке, больше не было. Бубнёж был интересный. Мавр опустился на корточки и осмотрел трубку с уровня столешницы. Поводил ладонью над трубкой, над аппаратом. Доносился из трубки женский голос, пожилой, разборчивый: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!» И снова: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!»

— Как пластинку заело. Первый раз такое вижу, — сказал Мавр негромко. — Но это всё, — он крутанул пальцем у виска, — точно, «времянка», доказано, Такая есть в автороте, в первом боксе, где диспетчерская. Я туда по разнарядке водил первым летом спасателей с одним учёным, который писатель, как его?

— Савченко, — сказал Гриня.

— Да. Телефона только там нет, с такой пластинкой. А так всё так же. Учёных туда теперь водят, как на водопой... Всех трёх. Военспецы водят, козлы ментовские, скурмачи... Башкало, тварь, любит туда водить: Мавр же провесил трек… Слушай! — сказал он вдруг, сообразив очевидное. — Это она же сейчас там, тогда, прикинь! Это она оттуда, из Зарницы базарит! Вот это гитика, вот это я зашёл! Надо только понять, как продать это.

— И телефон-то городской, смотри, прямой, Валер, — заметил Гриня.

— И?

Тут Гриня вдруг замялся.

— Чё, бля? — сразу цепко спросил Мавр. — Чё ты упёрся? Ну городской, и чё?

— Ну... Я не знаю. Просто заметил, видишь, даже номер в окошечко вставлен.

На аппарате действительно была в правом углу панели с диском пластинка из оргстекла (внутреннему свечению не подверженного), кармашек для бумажки с четырёхзначным номером.

— Вижу, а мнёшься почему? О чём подумал?

— Я подумал, а попробовать ответить? — сказал Гриня. — Поговорить с тёткой.

Он совершенно не ожидал, что тут же, без малейшего раздумья, выкинет Мавр. Мавр осклабился углом рта, посунулся к трубке и звонко крикнул:

— Тётка! Х** на!

Гриня аж подскочил, Мавр заржал. Он был дурной человек, подлый, убийца и браконьер, но он был потрясающего чутья и удачливости трекер, и оставалось ему жить всего десять суток, будем снисходительны к нему.

Женщина умолкла. Затем сказала недоверчиво:

— Кто там, кто там? Анжела? Кто там у тебя матится? Докладную на него, щенка сра****! И трубку возьми! Анжела?

— Анжела твоя *** сосёт! — крикнул, пустивши от избытка чувств детского петуха. Трубка помолчала. Затем зло сказала:

— Это кто там, эй? Кто там умник такой, как твоя фамилия? Я дочке скажу, тебя завтра же в подразделение выпишут! Сестру давай позови мне, Анжелу!

— Сука, Гриня, ты прав! — восхищённо сказал Мавр, легко поднимаясь на ноги. — Гля, отвечает прямо в масть. — Трубку он, правда, трогать не стал. — Эй, тётка, ты кто? — крикнул он, наклонившись.

— Я вот тебе дам, кто я, щенок, ты у меня узнаешь. Быстро мне дочь мою позвал, сестру дежурную, куда она там убежала, трубку броила, пять минут докричаться не могу! Что там за сирена на улице с прожекторами, война, что ли, или учения?

— На улице у тебя, тётка, п****ц, — сказал Мавр. — Беда у тебя на улице. Ты там не дочку зови, а обувай свои валенки и бежи в сторону Волжского, или там Астрахани, с какой стороны города живёшь. Бежи, не останавливайся. По доброте советую. А, в общем, тебя нет уже года полтора, сдохла ты, можешь не торопиться. И дочка твоя.

— Чего ты мелешь, парень? — сказала женщина с высокой и привычной истеринкой. — Чего «бежи»? Куда бежать, зачем? Дочь мне дай!

— Ну так война у тебя на дворе, серьёзно, тётка! — с восторгом повторил Мавр. — Слы, Гриня, у неё же в натуре там сирены слыхать.

— Да, я тоже слышу, — подтвердил Гриня. — Ну и слух у тебя. Мавр, я поговорю с ней, а?

— Н***я? — искренне удивился Мавр. — Она же уже того. Тогда.

— Мальчики, ребята, вы правду скажите, старая я! — закричало из трубки. — Дочку мою позовите, а ну! Эй, ты, там, солдатик, как тебя?

— А вдруг она спасётся? — сказал Гриня, понижая голос. — Или спаслась?

— И чё?.. А-а-а, а ведь я тебя понял, бампер... — сказал Мавр осенённо. — Ну-ка, давай, пробуй. Интересно. — Он уступил Грине место, сунул в рот пластику жвачки и приготовился наблюдать.

— Трубку можно взять, как думаешь? — спросил Гриня, приседая у стола в свою очередь и водя над трубкой ладонью.

— Да вроде чистая. К уху только вплотную не прижимай. Мне-то слушать. Да и стрельнуть может, х*** нет? Зона.

Гриня осторожно взял трубку и приблизил к уху. Мавр стал с другой стороны слушать, тихо чавкая, сверлить Гриню взглядом в упор. Гриня опустил глаза.

— Алло, вас как зовут?

— Зоя я, Медунова! — с готовностью откликнулась женщина. — Зоя Сергеевна Медунова! Ты кто?

— Зоя Сергеевна, какое сегодня число, вы помните? Я серьёзно спрашиваю, не надсмехаюсь, ответьте.

— Ну тридцатое, пятница. Или суббота уже? Телевизор кончился, суббота уже!

Гриня посмотрел на Мавра, тот кивал. Телесигнал обрубило сразу.

— А год какой, год? — спросил Гриня.

— Ты что, издеваешься надо мной, парень? — Тон изменился радикально. Зоя Сергеевна Медунова зело была, видать, сварлива. Подстать Мавру. — Я тебя в дисбат посажу, щенок, у меня сам Чепезов знакомый, меня и начальник госпиталя знает, генерал! Как твоё фамилия? Издеваться над пожилой женщиной!

— Фамилия моя Платонихин, Зоя Сергеевна, я не издеваюсь.

— Я сейчас запишу тебя, Платонихин.