Фантастика 2026-92 - Роман Валерьевич Злотников

мне самому сказали. И что в любом случае следует рассматривать как информацию для оценки и обсуждения. Дружеские и прочие чувства тут ни при чем. — Ким понурился. Он не любил таких сложностей, это Ростик замечал за ним с детства. — А теперь они хотят…

— Да, чего они хотят? — Ким немного воспрял, должно быть, понял, что сию же минуту никто изгонять волосатиков не собирается.

Ростик подумал, еще раз проверил все, что теперь находилось у него в сознании, и уверенно продолжил:

— Они хотят направить сорок восемь своих семей к нам в Боловск.

— В Боловск? Что они там будут делать?

— Построят дома, будут жить.

— Зачем это им?

— Понимаешь, если я правильно понял Марамода, у них мало детей, нет новых гошодов. У нас как раз с детишками проблем нет, они плодятся и будут плодиться еще больше, если ничего не произойдет. Вот они и будут ходить по городу, смотреть… Так сказать, начнут вбирать в себя нашу силу жизни.

Ким задумался. Судя по всему, думал он усиленно. Наконец спросил:

— Разве так бывает?

— Опять же, если я правильно понял своего друга Марамода, вернее, свою подругу… Ну, в общем, так часто делают в иных старых расах. То есть заимствуют силу молодых. Расы, которые помогают объединиться и выжить старикам, только ты держись крепче за свои рычаги, не то упадешь… Такие молодые расы называются «торговцами жизнью».

— Ничего себе названьице. — Ким посмотрел на Ростика, сидящего в правом переднем виденье.

— Вот именно, — продолжил Ростик. — Причем этот термин происходит от какого-то другого значения — так называют то ли солдат, которые охраняют от нападений, то ли тех, кто ничего не соображает, но которым все удается, которым везет, понимаешь? Например, как нам повезло в войне с насекомыми.

— Ничего я не понимаю. Так мы солдаты или просто везунки?

— Ну, я тоже не очень понимаю, — вполне разумно пояснил Ростик. — Это что ни говори, а понятие из области довольно головоломных абстракций, прямиком из их философии… Поди пойми философию, когда у тебя всего-то средств — воск на стенке и деревянная палочка в руке.

— Так бы сразу и сказал, — согласился Ким.

— В общем, они считают нас этими самыми торговцами жизнью. Это какой-то очень сильный вариант союзничества. И мне кажется, для нас он возник очень вовремя. У нас с ними теперь не будет ни сложностей относительно Одессы, ни проблем с гелиографом в Чужом городе.

Они пролетели километров десять в молчании. В отличие от прежних перелетов, сегодня Ким не особенно торопился: хотел все уразуметь как следует или просто экономил топливо.

— А что нам от этого перепадет? Что ты от них потребовал?

— Потребовал? — Ростик подумал. — Да ничего не потребовал. Но они нам что-то дадут, чем-то заплатят. Причем таким, что нам очень нужно. Еще не знаю, правда, чем, просто не выяснил. Но со временем это само прояснится. Поживем — увидим.

— Пожалуй, — согласился Ким, — Если удастся пожить, можно будет и посмотреть, сколько угодно. — Он помолчал и вдруг стал разворачивать лодку. Оказывается, они уже долетели, а Ростик и не заметил. — В таком случае я и на торговца жизнью согласен.

Рост усмехнулся. Напряжение, кажется навечно угнездившееся у него в душе, начало таять, впервые с того момента, как заварилась вся эта каша с морскими обитателями.

— Ну, тогда я за судьбу Боловска абсолютно спокоен. Все-таки что ни говори, а нашей главной целью является твое согласие. И раз мы его получили…

— Тряхану лодку, ты себе язык-то и откусишь, — пригрозил пилот. — Будешь всю жизнь только картинки на пластилине рисовать.

Ростик блаженно улыбнулся. Они возвращались домой, что могло быть приятнее?

35

Ростик проснулся и сразу же впервые после многих дней почувствовал себя полностью, абсолютно здоровым. Это было очень приятное чувство, оно заставляло безотчетно улыбаться. Впрочем, Рост немало улыбался в последнее время. И потому что Любаня становилась все круглее, ходила на работу уже лишь на половинку дня, и потому что мама вдруг стала такой счастливой, веселой, какой не была давно, пожалуй с самого Переноса в Полдневье, и потому что настали удивительно приятные, свежие деньки поздней, но уже не солнечной осени, когда на серое небо наползла белесая хмарь, обещающая близкую стужу, и потому… Да просто потому, что они не пугались зимы, холодов, бескормицы или какой-либо прочей угрозы. Жизнь налаживалась.

Мама оставила, как всегда, записку, в которой предлагала не приходить к ней в лаборатории, а то у нее уже были споры с начальством по поводу его приходов. Это понятно, мама руководила чуть не целой химической фабрикой, устроенной в бывшей водолечебнице, где с одобрения Председателя пытались наладить выпуск лекарств, используя разные травы. А потому, если Ростик заглядывал к ним, нарушалась какая-то мистическая чистота. Да он, в общем, и не очень рвался в эти лаборатории, ему было достаточно заглянуть в ту часть здания, которая отведена под кабинеты, приемные и прочее в истинно земном, бюрократическом духе.

Любаня записку не оставила, но приготовила толстую лепешку, обмазанную медом, которую положила поперек огромной кружки с душистым, удивительно вкусным, каким-то темно-зеленым от местных трав молоком. Коров осталось немного, но их поголовье все время увеличивалось, и молоко для девушек после пятого месяца можно было получить уже без труда. Как правило, Любаня это молоко пить не хотела, а чтобы оно не пропадало, оставляла мужу. Да, жизнь определенно налаживалась.

Но, позавтракав и подумав о работе, Ростик погрустнел. Сегодня должно было состояться первое сугубо официальное посольство зеленых в Белый дом, к самому Председателю. Событие задумывалось как знаковое, хотя о чем могли беседовать шир Марамод и Председатель, Рост даже не догадывался. Но ему приказали его организовать, он организовал, хотя чувствовал: все это — порядочная туфта.

Тем не менее он приоделся, подшил свежий воротничок и даже нацепил на отцовский офицерский пояс кобуру с пистолетом и запасной обоймой. Дело было не в том, что могла возникнуть какая-либо опасность, но если он теперь вояка, то парадный вид — штука обязательная на церемониях. Потом он посмотрел на себя в зеркало.

Перед ним стоял высокий, гораздо выше среднего, тоненький, бледный парень, в котором ему очень трудно оказалось признать себя. Скорее он напоминал фотографии отца студенческой поры, когда тот только познакомился с мамой. Кроме того, у него было сильна загорелое лицо, нестриженые, выгоревшие на солнце волосы и очень яркие, какие-то сияющие глаза. На Земле у него не было бы ни такого загара, ни таких глаз. «Может, местная вода сказывается, —