Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

злобе свое могущество. Я не придумал это, я знаю. Я чувствую. Ведь кому, как не зрентшианцу, дано видеть злобную ауру. Она исходит отовсюду — от бегающих тварей, лишайников и деревьев, и даже камней. Даже камни и те испускают мертвенное сияние. Но более всего злобы в вихрях, появляющихся из-за горизонта, где владычествует Лоретаг. Вихри вторгаются в жизнь этого уголка планетки и подводят черту существованию многих ее обитателей. Они вычищают все, не оставляя даже крохотной споры. Там, где они проходят, не найти и камней — лишь плотная спекшаяся масса, подобная той, что остается на месте взрыва мономолекулярных бомб. Это свидетельство огромной энергии, сознательно направленной на полное уничтожение. Единственное сознательное в бессмысленном хаосе злобы.

Вихри шли со стороны Лоретага. То было действие, основанное на воле и мысли. Я был должен понять его природу. А для этого мне надлежало отправиться туда, где эти вихри зарождались и где я еще никогда не бывал. Пора наконец встряхнуться и попробовать вырваться с этой планетки. Пора!

Мне вдруг припомнился первый день на Кутгаре. Как очнулся после боя на плато у Заоблачного замка и вообразил, что нахожусь на небе. Как говорил с клоном Леды. Как бежал, чувствуя злобные волны Лоретага, с холодным любопытством пронизывавшие каждую клеточку тела. Будь я обычным человеком, он сожрал бы меня. Но зрентшианец оказался слишком сложен для этого монстра. Но как я тогда мчался, едва касаясь подошвами сапог упруго пружинящей поверхности! А потом была первая ночь. В ту ночь я подвергся нападению ночных тварей. Я не видел их, но чувствовал, что они ужасны. Я отбивался мечом, затем пустил в ход фотонные пучки, огненные и дезинтегрирующие волны. Я бил их всем оружием, каким только располагал. Когда взошло солнце, твари исчезли, а я упал, совершенно обессиленный. Я, чья сила почти не знала предела. Я лежал посреди изрытой, но пустой поляны, и мне хотелось умереть — так я устал. Видя мою беспомощность, на меня попытались напасть какие-то серые твари. Будь это благородные львы или хищные волки, я закрыл бы глаза и дал разорвать свое тело. Но обрести покой в желудках уродливых монстров! Зрентшианец был равнодушен, человеческая суть взбунтовалась. Я нашел силы подняться и пойти вдоль Лоретага. Весь день я отбивал нападения всевозможных тварей, изучая их повадки и уязвимые места. Я успокоился, восстановил силы и даже начал получать удовольствие от творимой моими руками бойни. Перед наступлением темноты я поспешно взобрался на скалу и окружил себя небольшим силовым полем. Эта ночь прошла спокойно. Наутро меня посетила Леда. Точнее, ее клон. Она вновь предложила мне расстаться со сверхсутью, обещая взамен немедленное возвращение на Землю. Нет лучшего способа расправиться с зрентшианцем, чем лишить его сверхсути. Я отказался и с любопытством проследил за тем, как Леду пожирает серый леопард. Я не стал ее защищать. Должно быть, людское мясо пришлось леопарду по вкусу. Едва покончив с Ледой, он напал на меня. Я не убил его, а лишь нанес несколько весьма чувствительных ран, получив которые тварь потеряла интерес к несговорчивой добыче. Все эти первые дни я исследовал планету, пытаясь отыскать проблески разумной жизни. Но тщетно. Лишь лишенная смысла животная ярость. Правда, однажды мне удалось подобрать крохотный кусочек сложного полимера. Это дало надежду, тут же угасшую. Полимер мог очутиться здесь самым невероятным образом. Ничто не свидетельствовало о том, что его произвели на Кутгаре.

Постепенно я изучил свой уголок планеты и привык к его обитателям, насколько вообще к ним можно привыкнуть. Я нашел себе место для дома и окружил его силовой стеной. Здесь можно было выжить. Но ради чего? Едва я задался подобным вопросом, как на меня напала апатия. Я сидел на вершине скалы и лениво размышлял. О чем? Да ни о чем. Верно, так чувствовал себя Диоген, забившись в бочку — отойди, ты загораживаешь мне солнце. Сидел и смотрел, как движутся солнца и приходит ночь. Ночью я спал. Непременно. Ночью здесь нужно спать. Ночные твари, чья суть мне непонятна, ориентируются по страху, который рождает бодрствующий ум. Их столь много, что не всякая силовая стена сможет остановить их яростный натиск. Потому ночью я спал. Вставало розовое солнце и наступал новый день. Точь-в-точь такой, как предыдущие. Леда не возвращалась, и ничто не давало встряску, в которой я нуждался. Я пытался преломить себя, начать действовать, но вместо этого вновь и вновь садился на камень и следил за убегающим к горизонту солнцем — розовым, фиолетовым. А иногда появлялись белые карлики. Их могло быть два, три и даже четыре. Они походили на луну, только чуть более яркую. Когда они восходили на небо, ночь бывала коротка и ночные твари страдали от голода. Примерно раз в три дня я ходил к источнику напиться воды. Походы за водой были опасны и чуть развлекали меня, а затем я возвращался и занимал свое место на камне.

Я застывал изваянием, поджав под себя ноги. Игриво посвистывал ветер, прыгавший по вершинам утесов. Он отличался от того, что был на Земле, был более тягуч, плавен, а оттого голос его напоминал скорей тихое перешептывание. Шу-шу, шу-шу — звучали в унисон несколько полуразмытых тонов. Я вслушивался в их звучание, но не мог уловить ни единой интонации, кроме монотонного бесконечного шу-шу-у-у-у. И мне было тоскливо.

Тоска — странное чувство, более человеческое, чем все прочие. Лишь человеку дано тосковать. Тоску могут испытывать и звери, но это есть проявление в них человеческого.

Странное ощущение — ты один, совсем один, посреди огромной планеты. И вокруг нет никого, кому ты мог бы сказать слово. И сердце стискивают крохотные мышиные лапки, и начинает сосать под ложечкой. Тоска!

Она подобна мельтешению маятника. Право-лево, право-лево — и ничего кроме этого, и ничего не меняется. И нечему меняться. И незачем. Ровная голубая полоса от края до края, граничащая с серым. Серое — скука. Сплин. Совсем по-бодлеровски:

И целый мир для нас одна темница,

Где лишь мечта надломленным крылом

О грязный свод упрямо хочет биться,

Как нетопырь, в усердии слепом.

Сплин — моя болезнь, но он свойствен скорей зрентшианцу, которому неведомо, что такое человеческая тоска. Зрентшианец привык к одиночеству, он не испытывает привязанности ни к дому, ни к свету, ни к живому существу. В этом его сила, в этом его боль. Боль, которая больше, чем сила. И здесь ничего не исправить. Зрентшианец