Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

обречен оставаться зрентшианцем, он не может ни отречься, ни изменить. Зато он не ведает, что значит тоска и одиночество. Ему вполне хватает собственного общества, чтобы не чувствовать себя одиноким. Он интересен себе, он ищет в себе неразгаданные тайны. А их великое множество. Зрентшианец может познавать себя вечно, он многолик, словно породившая его Вечность. Он — Звездный Странник, и летающему среди звезд чуждо одиночество, он привык к нему. Ведь мир его определяет пустота. Даже на многошумном балу он осязает лишь пустоту, куда более величественную, чем абсолютный вакуум. Это больно, но эта боль дает силу. Порой я желал, чтобы во мне было как можно больше нечеловеческого. Поступиться частью первой сути ради обретения неуязвимости. Мечта Фауста — отдать душу за право быть непостижимым. Она господствует над нашими сердцами и сейчас. Ведь мы так мало ценим свою душу до тех пор, пока не начинаем понимать, что душа вовсе не тропинка, ведущая к богу, ведь das Gott starb[3K2]. Душа — сплетение мозаики из крохотных кусочков, определяющих твое я, это и улыбка любимой, и рокот моря, обрывающий ветром пенные шапки с волн, это вкус клубники, политой взбитыми сливками. Плотское — скажете вы. Да, очень плотское. Плюс несколько истин, которые мы, так легко бросающиеся словами, нарекли вечными — любовь, дружба, честь; крохотные кусочки истин, ибо, став самостоятельной величиной, они приводят к возникновению идолов. Это и есть душа. И душа крепит одиночество. А одиночество, в свою очередь, порождает величие ума, но поражает душу. Одиночество души — фраза, замешанная на парадоксе. Душа не может быть одинокой, ибо тогда крохотные кусочки заключенных в ней истин возрастают в абсолютные величины. О, как одинок был Торквемада в темнице своей души!

Человек воет от одиночества, и человек во мне не был исключением. Он сходил с ума, оказавшись один на затерянной в черной бескрайности планетке. И лишь воля зрентшианца помогала ему выжить. Подобное случалось со мной на Земле. В такие дни хотелось выйти к краю пропасти и броситься вниз. Если бы я мог, то так бы и поступил. Но Контроль не допустит самоубийства. Я — раб Контроля, я не имею права на бунт против себя. И потому я творил злобных демонов и посылал их сеять смерть. Они возвращались с клыками, окрашенными кровью. Это немного развлекало меня. Апатия была чувством глубоко человеческим, отец не знавал подобного. Трудно изжить в себе зверя, но еще труднее изжить человека, не превратившись при этом в грязное животное.

Итак, я принял решение отправиться навстречу вихрям, за Лоретаг. Розовое солнце к этому времени достигло зенита, его лучи вонзались в камни, вызывая жаркие испарения. Разумней было выйти в путь поутру, имея впереди целый день, но я боялся вновь оказаться во власти апатии, и начал действовать немедленно.

Сборы были недолги. Кроме меча я взял с собой лишь биобраслет. Больше у меня ничего не было. Ничто не оттягивало мне карманы, которых, к слову, также не было. Ничто не цеплялось за сердце, когда я расставался со скалой, служившей мне домом столько похожих, словно близнецы, дней. Я бросил прощальный взгляд на шалаш — предчувствие подсказывало, что мне не суждено сюда вернуться — и поднялся в воздух. Больше я ни разу не обернулся.

Я летел, внимая негромкому посвисту ветра. Я ломал пространство и смещал плоскости, продвигаясь вперед прыжками, словно гимнаст, перелетающий с трапеции на трапецию. Захватывающее ощущение — набрать полную грудь воздуха и броситься вперед — в бездну. И падать. Падение длится неуловимое мгновение, потому что в следующий миг начинает действовать сверхсуть. В самой глубине мозга зажигается алая точка — крохотный маяк, задающий курс. Два овальных диска, расположенные чуть выше висков, распоряжаются пространством. По их воле оно сжимается в пружину, а затем распрямляется синусоидой, выталкивающей тело вперед и вверх. В этот миг скорость полета столь велика, что встречный ветер разрывает в клочья плащ, а небо вокруг расцвечивается радужными сполохами. И вновь наступает миг, когда тело стремительно несется к земле, а затем пространство сжимается в пружину…

Полет — самое сладостное из чувств, что мне приходилось испытывать. Он подобен высшему оргазму, когда суть поет и кричит от восторга, когда утопаешь в волнах наслаждения, забывая обо всем на свете. Я надолго потерял контроль над временем и над собой. Способность трезво оценивать вернулась лишь в тот миг, когда серые скалы остались позади. Теперь подо мной простиралось Сиреневое плато. Я миновал почти половину его, когда появилась стая ос. Эти небольшие создания были истинными хозяевами неба Кутгара. Их панически боялись даже орлы, немедленно бросавшиеся в бегство, едва приметив на горизонте чёрное облако. Осы не были охотниками, они были убийцами. Объединяясь в огромные стаи, они атаковали любое осмелившееся подняться в воздух существо, убивая его ударами ядовитых жал. Я не раз был свидетелем нападений осиных стай и, откровенно говоря, любовался представлением, устраиваемым этими свирепыми созданиями, но мне вовсе не хотелось стать его участником.

Изменив направление полета, я стал стремительно падать. Осы бросились наперерез, рассчитывая настичь меня у самой земли. Двигались твари с замечательной быстротой, но расстояние между нами было слишком велико, и они не успели перехватить меня в воздухе. Ощутив под ногами землю, я немедленно перебросил энергию и атаковал стаю жестким излучением. Черное облако врезалось в посланную мной волну. Результат столкновения был печален для ос. Не менее половины стаи мертвыми комочками упали вниз, прочих разбросало в разные стороны.

Я перевел дух и осмотрелся. Земля и камни вокруг были покрыты ковром из крохотных трупиков. Из-под глыб и из нор появлялись всевозможные твари, жадно набрасывавшиеся на добычу. На меня они не обращали внимания. Обильное пиршество привлекло более крупных хищников — ломтиков и голокожих гиен. Первых было немного, они не рискнули напасть на меня, а вместо этого принялись истреблять низших существ, оставляя за собой кучи растерзанных трупов. Шедшие следом гиены пожирали изуродованную плоть. Почти идиллическая картина дружного сотрудничества. Одни утоляли злобу, другие — извечный голод. Мне стало тошно от этого зрелища, и я вновь взмыл вверх. На этот раз полет был недолгим. Я миновал несколько овальных каменных лужаек, удивительно похожих на посадочные площадки для звездолетов, и вновь опустился, чтобы продолжить путешествие уже по земле. Это был край Сиреневого плато. До Лоретага было рукой подать.

Сиреневое плато — граница известного мне мира. Дальше идет Лоретаг, за которым я никогда не был. Как-то раз я попытался пересечь Лоретаг