Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

тут даже в середине сентября все еще жарко. Восточные базары ломились от обилия фруктов и сладостей, в чайханах всегда был ароматный плов с «ачик-чучук», салатом на быструю руку из свежих помидоров и нарезанного тонкими перьями лука, чай, лепешки… Ташкент всегда жил своей жизнью, казалось бы, не замечая того, что он находится в стране советов. За деньги на базаре Ташкента всегда можно было купить… много чего можно было купить. В отличие от скудного ассортимента на колхозном рынке Колокамска здесь на прилавках почти в открытую продавали молодое вино, маскируя его под компот, тут же лежали джинсы и разноцветные леденцы из Венгрии, неведомо как попавшие в южный город.

Наполи приехал в Ташкент отдельно от команды, разумно полагая что незаметное прикрытие всегда предпочтительней «засветки» в качестве сопровождающего. Приехал самостоятельно и сразу же обосновался на конспиративной квартире, квартире, которую ему на время передали дальние родственники.

Кухня в этой сталинской квартире, возведённой в конце сороковых для партийной элиты Ташкента, излучала тот редкий для советского быта шик, что граничил с роскошью, но не переходил в вульгарность — эхо сталинских амбиций, когда даже в южном городе строили дома, достойные Москвы или Ленинграда. Высокие потолки, взмывающие вверх на все четыре метра, были украшены тонкой лепниной по краям: скромные розетки и карнизы, выточенные из гипса, с лёгким восточным мотивом в виде стилизованных гранатовых завитков, — напоминание о том, что это жильё предназначалось не для простых тружеников, а для номенклатуры, тех, кто распределял пайки и планы. Кирпичные стены, толстые и надёжные, как сама эпоха, были не просто оштукатурены, а отделаны светлой известковой побелкой с примесью декоративной штукатурки, имитирующей вельветовую текстуру; в углах проглядывали аккуратные филёнки из тёмного дерева, а над окном — арочная ниша, где могли бы поместиться иконы или, в этом случае, пара фарфоровых вазочек с узором «хохлома», привезённых издалека.

Простор комнаты — добрых пятнадцать квадратных метров — позволял разместить массивный обеденный стол из красного дерева, накрытый льняной скатертью с вышитыми краями, не фабричным ширпотребом, а ручной работой, возможно, от какой-нибудь родственницы в Риге. Вокруг него — шесть стульев с мягкими сиденьями, обитыми бархатной тканью в приглушённо-зелёном тоне, с резными спинками, где угадывался намёк на классицизм: ножки изогнуты, как в довоенных каталогах. Газовая плита, не дешёвая «Брест», а импортная «Горелка» из ГДР, с четырьмя конфорками из нержавейки и широкой духовкой, где мог поместиться целая баранина для плова, стояла у стены, окружённая белым фартуком из керамической плитки с узором в клетку — не той грубой, что в хрущёвках, а глянцевой, с лёгким блеском. Рядом, на полке из полированного дуба, поблёскивал электрический самовар «Электрочайник» — редкость для 1985-го, добытая через связи в министерстве, — и набор гранёных стаканов в серебряных подстаканниках, где чай из самаркандского чая нёсся ароматом кардамона и мяты, смешиваясь с уличным духом базаров.

Буфет занимал целую стену: двухстворчатый, с витриной из матового стекла, где теснились хрустальные бокалы, фаянсовый сервиз «Ленинградский» с золотой каймой и пара импортных банок с кофе из Венгрии — не для продажи на чёрном рынке, а для личного пользования. На нижних полках — запасы для номенклатурного стола: банки с мёдом из Ферганы, сушёные абрикосы и изюм, пачки риса басмати, что не найти в обычном гастрономе, и даже бутылка кавказского коньяка, замаскированная под «настойку». Подоконник, широкий, как в старых усадьбах, был заставлен горшками с базиликом и помидорами — свежими, сочными, из собственного огорода на даче под Ташкентом, — а за тонкими тюлевыми шторами, сотканными в местной артели, лился сентябрьский свет, золотя пылинки и отбрасывая тени на паркетный пол, покрытый ковром с узором «палас» — не синтетикой, а шерстяным, из узбекских мастерских.

Воздух здесь был пропитан лёгким ароматом специй — кориандра и зиры от вчерашнего плова, — но без той душной тесноты, что в типовых квартирах: высокие окна пропускали сквозняк с улицы, где шумели базары, а в углу, у раковины из белого чугуна с медной арматурой, висела полка с эмалированными кастрюлями, сияющими чистотой.

Наполи еще раз окинул всю эту роскошь взглядом и покачал головой, наливая себе в чашку кипяток. Добавил ложку кофе из банки, размешал и проследовал в зал. Уселся напротив сидящего на стуле человека и отхлебнул глоточек. Поморщился, отставил чашку в сторону, на журнальный столик.

— Вот чего я не понимаю — сказал он в пространство: — зачем ты упираешься? Проще же все мне рассказать. И страдать будешь меньше.

— Мммм! — отчаянно промычал сидящий на стуле человек, вернее — привязанный к стулу. Его запястья и лодыжки были надежно зафиксированы веревками, а рот заткнут тряпичным кляпом.

— И я об этом. — кивает Наполи: — кофе слишком горячий. Вот прямо слишком. Наверное, хочешь пить? Так я сейчас… — он берет чашку с журнального столика и наклоняет ее прямо над головой привязанного человека.

— Ммммм!!

— Какой я неловкий. — вздыхает Наполи, глядя как человек бьется на стуле, а от его головы вверх поднимается легкий пар: — половину пролил. Теперь придется на кухню снова идти. Или… может просто чайник сюда принести, а? Вот если бы ты заговорил и все мне рассказал, то я бы, наверное, не стал бы тебе на голову кипяток лить… а так у меня еще половина чашки и целый чайник на кухне.

— Ммммм!!! — человек смотрит на него умоляющими глазами: — мммммм!!!

— Да, я понимаю что ты — кремень и никого не выдашь, ты же настоящий уголовник, жесткий и сильный, волевой пацан. Жаль, что придется тебя сперва кипятком обдать, потом зубы выдернуть по одному, у меня как раз и пассатижи имеются… что там еще? Глаза выжечь, это довольно просто, нагреваешь стальную ложку на газовой плите и…

— МММММ!!!

— Хорошо, что я клеенку подстелил, а то бы ты мне тут весь пол обоссал… рановато тебе еще под себя мочиться. Я ж еще не начал. Я, конечно, понимаю, что ты не выдашь того, кто тебя направил, но это ж даже для уголовника западло должно быть. Девушек молодых обижать. У тебя вон, бритвочка в кармане была, ты же не просто так, верно? Должен был скорее всего по лицу кому-нибудь… ты знаешь, что женщины очень чувствительны к своей внешности?