Парторг 3 - Михаил Шерр

перестраиваются в две колонны по команде Степана Ивановича. Первая колонна, она большая, больше шестисот человек, это те, кто пойдёт в лагерь на Спартановке. Там будут жить те, кто завтра же, с утра, пополнит рабочие ряды на трёх главных сталинградских заводах, на тракторном, на «Красном Октябре», на «Баррикадах». И те, кто будет работать на строительных участках в северных районах города, расчищать завалы, разбирать руины, готовить площадки под новые здания. Путь туда неблизкий, больше двадцати километров пешком по разбитым дорогам. Сталинград, город не компактный, а растянувшийся вдоль Волги больше чем на пятьдесят километров.

Вторая, меньшая колонна, около трёхсот человек, это те, кто будет работать в Кировском и самом южном из разрушенных районов, Ворошиловском. Им идти намного меньше, километров пять-шесть, и дорога попроще.

И отдельно, в стороне от обеих колонн, к какой-то женщине, приказано подойти чуть больше двадцати человек. Они сразу же проходят мимо строя и садятся в трофейный немецкий автобус. Куда их повезут пока непонятно. Но эта женщина садится в этот же автобус и в руках у неё какой-то список.

Когда перестроение уже почти закончено, из штаба лагеря, выходит стройный молодой человек одетый скромно в гражданку. Он слегка прихрамывает, опираясь на изящную красивую трость с набалдашником.

Следом за ним молча идут двое: молодой человек в потрёпанной, но чистой и опрятной форме старого образца, и старший лейтенант, у которого краповые петлицы с малиновым кантом. Все знают что это петлицы НКВД. На поясе у него кобура с пистолетом. Сразу же видно по его выправке, по тому, как он держится, на каком расстоянии идёт, что он охраняет идущего впереди прихрамывающего человека. Это не просто сопровождение, это профессиональная охрана.

Кто это вышел из штаба, некоторые из спецконтингента знают, потому что за время карантина успели услышать разговоры охранников. И по строю пошёл приглушённый шёпот: «Хабаров».

Все знают эту фамилию, она стала уже известной в Сталинграде. Это руководитель восстановления города, один из тех, кто отвечает за всё происходящее здесь. Это легендарный и очень молодой человек, которому нет ещё и двадцати лет. Во время обороны города он потерял ногу, но на протезе вернулся в строй и стал одним из руководителей восстановления. Несколько дней назад, как рассказывали охранники, он получил Золотую звезду Героя Советского Союза. Про него говорят, что он очень справедливый и честный мужик, что с ним можно разговаривать, что он слушает людей, не кричит и не выпячивает свои заслуги.

Глава 19

Все свои планы пришлось перекраивать. Легко сказать: назови фамилию, имя, отчество того, кто поедет в Азербайджан и, возможно, засунет голову в петлю. Не дай бог возникнет просто подозрение, что какая-то крупинка прилипла к твоим рукам. Страшно даже думать о последствиях. Подобного не прощают, и зачастую неважно, виноват ты или нет, важно лишь возникло подозрение или нет.

В растрёпанных чувствах я вернулся в трест и решил, что сначала надо успокоиться, а потом всё трезво взвесить и подумать. Я прошёл в свой кабинет, сел за стол, откинулся на спинку стула и несколько минут просто сидел, глядя в окно. Мысли путались, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Весь этот разговор с чекистами выбил меня из колеи.

Поэтому я попросил Зою Николаевну принести мне чаю и соединить меня с Кошелевым. Горячий чай должен был помочь собраться с мыслями.

Дмитрий Петрович ответил мгновенно, такое впечатление, что он сидел и ждал моего звонка.

— Здравствуй, Дмитрий Петрович, — я решил говорить сразу же по делу. — Ты помнишь наш разговор о возможности обмена техники на продовольствие с Закавказьем?

— Конечно помню, Георгий Васильевич, — в голосе Кошелева послышалась напряжённость, он явно уловил серьёзность ситуации по моему тону. — И каждую минуту готов дать отчёт о готовности.

— Слушаю тебя, — я открыл свою рабочую тетрадь и приготовился писать.

— На сейчас у нас готовы сорок семь немецких грузовых машин грузоподъёмностью от полутора до трёх тонн, двенадцать немецких танковых шасси и семь легковых автомобилей, — чётко доложил Дмитрий Петрович.

— А тракторы?

— Тракторы не хотелось бы отдавать, — в голосе Дмитрия Петровича появились нотки сожаления. — Они нам самим очень нужны для работ.

— А сколько их у тебя? — все равно решил я уточнить.

— Ну, с десяток наберётся.

— А резервы есть? — спросил я, решая получить максимальные цифры. — Довести количество грузовиков до пятидесяти, до десятка легковых?

— Есть, — после короткой паузы ответил Кошелев. — Напрячься придётся, но выполнимо. А когда надо?

— Сегодня к двадцати часам, — сказал я и почувствовал, как напряглось его дыхание в трубке. — Москва требует. И нужна кандидатура, кто в Баку поедет.

— Давай я поеду, — без малейших колебаний предложил Дмитрий Петрович, и в его голосе не было ни тени страха.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Предложение Кошелева меня не удивило, я ожидал такой реакции от него.

— Дмитрий Петрович, а ты понимаешь, что это голову в петлю совать? — жёстко спросил я, желая убедиться, что он осознаёт все риски.

— Понимаю, — твёрдо ответил он. — Потому себя и предлагаю. Кто ещё поедет? Ты сам не поедешь, тебе самому наверняка запретили. Кого зря туда посылать? Молодых пацанов губить? Нет, Георгий Васильевич, это моя работа.

— Хорошо, — согласился я после паузы, чувствуя уважение к этому человеку. — Тогда давай остановимся на таких цифрах техники: пятьдесят грузовиков, пять тракторов, десять танковых шасси, десять легковых автомобилей и один автобус. Реально?

— Вполне, — уверенно ответил Кошелев. — К вечеру всё будет готово. Мужики мои постараются.

— А это как отразится на дальнейших работах по восстановлению? — обеспокоенно спросил я. — Мы не пострадаем? Отдаём много, не слишком ли?

— Не пострадаем, — успокоил меня Дмитрий Петрович. — Отдаём, но немного. Ты не представляешь, сколько и какую немецкую технику сейчас везут. Просто потоком идёт. А сколько американской и нашей вдребезги разбитой привозят на восстановление. Мужики просят: Петрович, давай с фрицами перерыв сделаем. Своим родным хочется заняться да вторым фронтом. Американские машины уж очень хороши, работать с ними одно удовольствие.

— Хорошо, я к тебе сегодня ближе к ночи заеду, — сказал я. — Поговорим подробнее обо всём.

— Жду, — коротко ответил Кошелев.

Я положил трубку и повернулся к двери. Зоя Николаевна стояла в дверях бледная как полотно, зажимая себе рот обеими руками. По её щекам текли слёзы, глаза были широко раскрыты от ужаса.

«Она всё слышала и поняла, — мелькнула у меня мысль. — И что ей сказать? Как успокоить?»

Но говорить ничего не пришлось. Зоя Николаевна развернулась и выбежала из моего кабинета, даже не прикрыв за собой дверь.