Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— слишком громко выпалил Чепайкин, не дождавшись конца вопроса. — Я это… Сергей Николаевич… Мы тут собрали подписи. Я ходил по домам, ну и другие помогали. Все подписи собрали настоящие. Да. Помню вот, в девяносто пятом… Неважно, главное, Сергей Николаевич нас по-настоящему лечит. Не потому, что ему платят, что ему тут платят-то? Копейки! Просто он такой. Если видит человека, что тому нужна помощь… Вот. Идет и лечит.

Чепайкин замолчал, шумно сглотнул и посмотрел куда-то вбок — на тетю Нину, наверное, — ища подтверждения, что все говорит правильно. Все услышали ее шепот:

— Ну, чего замолчал?! Говори! Люди же смотрят! Вся страна!

Тогда Чепайкин повернулся обратно к камере и добавил тише, но тверже:

— Он настоящий врач, наш Сергей Николаевич. Вот и все. Я от имени народа сказал.

Вот и все. После этих слов вся экспертиза Соколовского уже ничего не стоила, потому что в студии захлопали. Не по сигналу администратора, а как-то сначала рвано, с запозданием, потому что не знали, можно ли, но не хлопать уже не могли. Даже ведунья Агафья хлопала. Кто-то крикнул «молодец!» — только неясно, мне или Чепайкину.

Аплодисменты продержались секунд пятнадцать и смолкли сами, постепенно. Чепайкин на большом экране неловко кивнул, и за кадром тетя Нина показала ему большой палец. На мгновение мне даже показалось, что где-то на дальнем плане мелькнул стремительный Пивасик, но я был не уверен. На душе потеплело.

Голицын подождал, пока зал успокоится, и посмотрел на камеру.

— У нас еще одно подключение, — сказал он. — На этот раз из Казани.

На экране появилась красивая женщина в белом халате, с волосами, собранными в тугой хвост и бездонными тёмными глазами. За ее спиной тянулась кафельная стена коридора, и я узнал девятую больницу. Коридор хирургического отделения, лампы дневного света. В углу кадра виднелся край информационного стенда с расписанием операционных. Потом дошло, что это Диана.

— Здравствуйте. Скажу коротко. На операции Хусаиновой я ассистировала. Остальные нейрохирурги оперировать отказались, потому что шансов, по их мнению, не было. Сергей Николаевич согласился, взял на себя ответственность. У девушки была острая субдуральная гематома толщиной пятнадцать миллиметров, и мозг ее был смещен на восемь миллиметров вбок. Для понимания…

— Мы поняли, — мягко вставил Голицын.

— Нет, — вскинулась Диана, — вы не поняли. Восемь миллиметров смещения — это уже вклинение. Ствол мозга сдавливается, и через считаные минуты отказывает дыхательный центр. В приемное отделение ее привезли с давлением восемьдесят пять на пятьдесят и пульсом сто десять — классический шок на фоне кровопотери. А еще через несколько минут, уже в предоперационной, давление у нее подскочило до ста семидесяти на сто, пульс упал до пятидесяти четырех. Это называется триада Кушинга, и это значит, что мозг умирает, счет идет на минуты. Когда Сергей Николаевич вскрыл твердую мозговую оболочку, она была почти черной от скопившейся под ней крови, и стоило сделать надрез, как кровь хлынула на операционный стол. Убрав гематому, он остановил кровотечение и снял давление со ствола мозга. Я в операционной больше десяти лет и никогда не видела, чтобы человека в таком состоянии вытаскивали практически с того света.

Она замолчала, и тут заговорила Ротт. Я повернулся, потому что за весь эфир Дарья Викторовна не произнесла ни слова. По всей вероятности, она сидела, слушала и складывала информацию, пока не набралось достаточно данных для диагноза.

— Для справки, — сказала Ротт размеренным, каким-то почти механическим голосом. — Острая субдуральная гематома с признаками вклинения ствола — это сценарий, при котором смертность около восьмидесяти процентов даже при своевременной операции. Раз Сергей Николаевич взял пациентку с триадой Кушинга и получил такой результат, то мне, как коллеге, добавить нечего.

Она помолчала, поправила очки и с уважением посмотрела на меня.

— И еще одно, — добавила она. — Вчера в НИИ нейрохирургии была конференция. Сергей Николаевич выступил с докладом по геропротекции. Я не присутствовала, но мне позвонили двое коллег, причем независимо друг от друга, чтобы поделиться восторгом от доклада. Знаете ли, это о многом говорит. Тем неожиданнее и, не скрою, омерзительнее мне было наблюдать за тем, как в этой студии топят, топчутся по чужому горю и прилюдно оскорбляют хорошего хирурга и очень перспективного ученого.

Я не ожидал этого, но тем приятнее оказалась ее поддержка. А вот Соколовский все так же сидел со скрещенными руками, смотрел в пол и уже не пытался улыбаться.

Голицын кивнул и принял решение идти дальше.

— Спасибо, Диана Равильевна, — сказал он. — И у нас еще один звонок — телефонное подключение из Казани.

Из динамиков раздался треск, а потом звонкий женский голос, от которого дрогнула вся студия:

— Алло! Здрасьте! Это Танюха! Типа соседка Сереги Епиходова! Слышно меня?!

Голицын моргнул и заглянул в карточку.

— С нами на связи соседка Сергея Епиходова Татьяна, — начал он. — Татьяна Максимовна…

— Просто Таня! — хлестнуло из динамика так, что звукорежиссер за стеклом, я видел краем глаза, дернулся к микшеру. — Какая еще Максимовна?!

Кто-то в задних рядах прыснул, и дальше смешки пошли по залу веером.

— Говорите, Татьяна, — мягко сказал Голицын. — Все зрители в студии вас слышат, здесь также присутствует ваш сосед, Сергей Епиходов. Что вы можете о нем рассказать, как о человеке? Какой он?

— Ну, слушайте. У меня сын Степка первоклассник. Он ногти грыз без конца, я ему и горчицей типа мазала, и чем только ни мазала — без толку. А Серега ему график составил, когда, значит, типа можно грызть, и на какой руке какой палец, а когда нет. И что вы думаете? Как отрезало! Не захотел Степка по графику грызть ногти!

Зал хохотал уже в голос, люди чуть с мест не падали от смеха, даже Голицын с Милославской не сдержались.

— Еще у Степки в школе типа проблемы были с хулиганами. Больше нет, потому что Серега отвел его на самбо. Вчера пришел из школы с фингалом и счастливый, потому что какого-то мальчика защитил, которого третьеклассники гнобили. Понимаете, Степке ведь всего семь, а он уже заступник. Я его одна поднимаю, от мужа моего ничего, кроме долгов, не осталось, так что… Это все спасибо Сереге.

Смех стих рывками, и в зале стало тихо.

— А со мной — отдельная песня. Была у меня проблема типа, никак не могла похудеть. Ни одной диеты больше трех