Мастер архивов. Том 2 - Тим Волков

из его пасти не просто гул, а настоящий, полный боли и ярости вопль. Чёрная магия внутри него боролась с пламенем, но бензин горел жарко, жадно, не оставляя шансов.

— Гори, гори ясно! — торжествующе заорал Петрович, отбегая назад. — Гори, сволочь старая! Давно нужно было тебя так!

Я глянул, как монстр мечется, пытаясь сбить пламя, но огонь только разгорался сильнее. Камни раскалялись докрасна, дерево трещало и обугливалось.

«Он ещё жив, — мысленно сказал кот. — Сила не уходит. Рушиться только оболочка.»

Глаза монстра и в самом деле еще сияли краснотой. И смотрели они на меня.

Нужно было довершить начатое. И пока противник отвлекся на огонь, нанести последний удар.

Внутри меня начала подниматься волна силы. Та, что осталась на самом донышке. Та, которую я берёг для этого момента.

Я рванул вперёд. Ноги не слушались, но я побежал. Споткнулся, упал, поднялся и снова побежал.

— Получи! — заорал я, выбрасывая вперёд обе руки.

Дар выплеснулся наружу всем, что осталось. Всем, что я выпил за эту ночь. Всем, что во мне накопилось за последние месяцы. Чёрный луч ударил в грудь монстра, прямо в центр, туда, где пульсировала его некротическая сердцевина.

Тварь замерла.

На одно мгновение всё застыло — огонь, дым, воздух. Даже время, казалось, остановилось.

А потом монстр рухнул.

Огромная туша из камня и дерева осела, рассыпаясь на куски. Багровые глаза погасли, провалились внутрь. Чёрный магический дым, клубившийся вокруг, рассеялся без следа.

Я тяжело упал на колени. Дыхание сбилось, а по телу прокатилась волна слабости.

«Всё, — констатировал Арчи. — Теперь точно сдох».

— Ну, слава тебе господи, — раздался сзади голос Петровича.

Я обернулся. Староста стоял, уперев руки в боки, и мрачно смотрел на догорающие останки.

— Только вот как мне быть? — проворчал он. — Последний бензин, считай, на эту тварь извёл. А мотоцикл заправлять надо. И вообще, это казённое имущество, мне за него отчитываться.

Я посмотрел на него и губы сами расползлись в улыбке.

— Владимир Петрович, — сказал я. — Вы только что жизнь нам спасли. Я вам новый бензин куплю. Целую канистру.

— Две, — поправил он, доставая новую папиросу. — И самогона бутылочку — для нервов. Я из-за ваших приключений уже вторую ночь не сплю.

— Договорились, — кивнул я.

Катя подбежала, упала рядом на колени, обняла.

— Идиот, — прошептала она. — Сумасшедший идиот.

— Иначе поступить я не мог, — ответил я, обнимая её в ответ. — Прости.

— Ладно, — Она шмыгнула носом. — Сейчас можешь побыть героем.

Арчи подошёл, потёрся о ноги.

«Герой, — мысленно сказал он. — Герой, у которого теперь нет ни одного целого ребра и который еле стоит на ногах».

«Ребра в порядке, — ответил я. — А вот плечо побаливает. Да и грудь наверняка сильно ушибил».

«Ладно, пошли в дом. Рудольфовна там, наверное, уже самогонку открыла. Надо отметить победу».

— Отметить — это хорошо, — вслух сказал я, поднимаясь с Катиной помощью.

Мы пошли к избе.

— Владимир Петрович, вы идете? — крикнула Катя.

— Ага, сейчас… И всё-таки жалко бензин, — бормотал Петрович себе под нос, останавливаясь у обломков и с любопытством разглядывая их. — Хороший был бензин. Из города привозной.

* * *

Петрович обошёл догорающие обломки, задумчиво почесал затылок.

— Ну и наворотил, колдун, — проворчал он, пиная ногой обгоревший кусок дерева. — Гляди-ка, дуб красный. Вековой дуб, на мебель бы такой — цены бы не было. А он, понимаешь, в чудовище решил поиграть.

Он нагнулся, поднял обломок резной ножки — когда-то это была часть старинного кресла или стола.

— И это тоже добротное. Карельская берёза, не иначе. Барин, видать, со вкусом жил. Не то что мы, грешные.

Он побрёл дальше, перешагивая через камни. Гранитная глыба, когда-то бывшая частью фундамента, валялась в стороне, расколовшись пополам.

— И гранит попортил, — вздохнул Петрович. — Такой камень в дело пустить можно было. На памятник или на крыльцо. Эх, бесхозяйственность…

Он уже собрался идти к дому, когда краем глаза заметил движение.

Из груды обломков, из самого центра, где ещё тлели остатки некротической сердцевины, поднялось облачко. Красное, едва заметное в свете догорающего пламени, прозрачное, как утренний туман.

Петрович замер, вглядываясь.

— Это ещё что за…

Облачко метнулось к нему. Быстро, как змея. Рвануло прямо в лицо, в глаза, в рот, в ноздри.

Петрович захрипел, схватился за горло. Тело выгнулось дугой, руки задрожали, из груди вырвался хриплый, нечеловеческий звук.

На миг его глаза полыхнули красным светом. Таким же жутким, таким же древним, таким же голодным.

А потом красный свет погас.

Петрович выпрямился, отряхнулся, поправил кепку. Лицо его стало обычным — усталым, немного хмурым, как всегда. Только в уголках губ затаилась странная, незнакомая усмешка.

Он повернулся и молча зашагал к избе.

* * *

За окном начинало светать. Ночь отступала неохотно, цепляясь за углы избы длинными тенями, но первые признаки рассвета уже пробивались сквозь тучи.

Я сидел за столом, допивая остывший чай, и смотрел на Петровича. Тот стоял у двери, прислонившись к косяку, и молчал. Просто молчал, глядя куда-то в одну точку. Папироса в его руке давно погасла, но он этого даже не замечал.

— Владимир Петрович, — позвал я. — А есть у вас ещё бензин?

Он не ответил. Даже не шевельнулся.

— Владимир Петрович?

Тишина.

Катя тревожно переглянулась со мной. Рудольфовна, хлопотавшая у печи, обернулась, прищурилась.

— Устал мужик, — сказала она, подходя к старосте. — Ночь бессонная, да ещё и с этой тварью бился. Иди-ка, Петрович, приляг.

Она взяла его под руку и повела к лавке. Петрович послушно, как ребёнок, дал себя усадить. Рудольфовна налила ему горячего чая, сунула кружку в руки. Тот сделал глоток, потом ещё один. Лицо его оставалось отстранённым, будто он был где-то далеко-далеко отсюда.

— На вот, — старуха сняла с себя оберег — похожий на тот камень на кожаном шнурке, что давала мне, — и надела на шею Петровичу. — Поспишь часок, сил наберёшься. Я тут присмотрю.

Петрович послушно лёг, прикрыл глаза. Через минуту дыхание его стало ровным, глубоким — он спал.

— Странный он какой-то, — тихо сказала Катя. — Будто не с нами.

— Говорю же — устал, — повторила Рудольфовна, но в голосе её не было прежней уверенности. — Не молодой