Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

Пока я возился, горцы уже почти подошли к Александру. Самого разговора я, разумеется, не слышал. Разве что жестикуляцию разобрать и можно было.

Один из старших в делегации, высокий, седобородый, что-то говорил государю. То прижимал руки к груди, то показывал ими куда-то вперед.

Александр слушал, временами отвечал. Рядом держались свита и охрана.

Я снова снял крышку.

Раз... два... три... четыре...

Закрыл.

Пока работал, припомнил из прошлой жизни, что встреча эта, кажется, ничего не даст. Горцам в течение месяца предложат решить, что делать: либо переселяться вглубь страны, туда, где им отведут место, либо уходить к туркам.

А если не согласятся, то русская армия продолжит боевые действия и будет принуждать уже силой.

Разумеется, такой ультиматум гордых горцев только разозлит. И война в этих краях еще не скоро затихнет. Карательные экспедиции продолжатся.

Все это я прокручивал в голове, не отвлекаясь от работы. Даже если парочку испорчу, все равно хорошие кадры останутся.

Раз... два... три... четыре...

Я закрыл объектив и бросился в палатку. Последнюю пластину надо было поскорее проявить.

— Ну давай, родимая... — пробормотал я, занимаясь уже привычным делом.

И в этот миг полог шатра распахнулся.

— Да чтоб вас! — рявкнул я, вскидывая голову.

В проеме стояли Туров с Остапом, а я едва не выронил пластину.

— Вы совсем обалдели, братцы?! — зашипел я. — Запороли мне последний негатив!

— Да хрен с ним, с твоим негативом! — отрезал Остап, даже не подумав извиняться. — Ты знаешь, кого мы видели?

Я все еще смотрел на испорченную пластину.

— Кого еще? — процедил я сквозь зубы.

— Солодова, — сказал Туров. — Собственной персоной.

Я медленно поднял голову.

— Вот же черт... — выдохнул я. — А он-то вас хоть не заметил?

Глава 18. Непокорные черкесы

— Понял, — положил я пластину и тяжело вздохнул. — Не было печали, купила баба порося.

— Чего? — выпучил глаза Остап.

— Так, давай оставайся пока в палатке, а мы с Феофановичем пойдем глянем, что да как. Сиди и не высовывайся.

Я откинул полог и вышел наружу.

Солнце ослепило поначалу. Лагерь шумел, пыли вокруг хватало, но мой взгляд сразу прилип к приближающейся фигуре.

Павел Игнатьевич собственной персоной, растудыть его в качель. Шел не спеша, но прямо к нам. Глазами по сторонам не шарил, будто уже решил, куда ему надо. Новости, прямо скажем, хреновые.

— Вижу, — тихо сказал рядом Туров, когда я толкнул его локтем.

Я быстро прикинул и снова покосился на Солодова. Далеко пока, но это ненадолго. И самое поганое — я никак не мог понять, что именно он уже успел разглядеть. Может, просто приметил странную палатку. А может, уже и Остапа срисовал. С таким деятелем лучше было не гадать.

— Даня, слушай меня очень внимательно.

— Чего, Гриша? — сразу подобрался он.

— Ныряй в палатку. Скажи Остапу, чтобы через задний полог уходил сейчас же. Прямо сейчас, времени нет.

— Понял. А куда ему?

— Куда угодно, только пусть удирает быстрее. Можно в сторону Дауров. Тут до них уже недалеко, а они его не выдадут. Там, глядишь, и до Бажецук доберется. Пусть нас не ждет. Мы подтянемся, как только сможем.

— Понял, — кивнул Даня и, подхватив деревянный ящичек, скользнул в палатку.

Я проводил его взглядом и замер. Или сейчас Ворон уйдет, или через минуту-другую у нас тут начнется такое представление, что мало никому не покажется.

— Дурацкая ситуация, — пробормотал я.

— А у нас другие редко бывают, Григорий Матвеевич, — буркнул Туров, подкрутив ус.

Место для съемки мы выбрали толковое: обзор на долину, свет хороший, людей далеко видать. Да только и обратная сторона у этого имелась. Снизу наша черная палатка тоже просматривалась прекрасно.

А в ней, между прочим, сидел беглый азовец, которого и Рубанский, и сам Солодов были бы рады заполучить. А как нас до кучи к этому делу пришьют, то оставалось только гадать.

Феофанович тоже не сводил глаз с Солодова. Внешне он был спокоен. Стоял, трубку в руке маял.

— Семен Феофанович, — сказал я уже громче, — зря вы меня дернули. Ведь последнюю пластину запороли. Не вышло из-за этого хорошего снимка.

Он подыграл сразу.

— Ну, запорол и запорол, — сказал он громко. — Ишь, велика беда. Еще наделаешь.

— Легко сказать. А знаете, сколько серебра за них выложить пришлось?

— Вот пристал, Гриша, словно банный лист к ж…

Я хмыкнул, и мы продолжили разыгрывать перепалку.

Успели перекинуться еще парой фраз, когда вдали раздался то ли крик, то ли вой. А потом загремели выстрелы. Ситуация вокруг враз изменилась.

Почитай залпы шли один за другим, и это вам не одиночные хлопки. Стало ясно, что за оружие взялись сразу десятки людей. И вместе с этим снова потянулся протяжный вой, не то гиканье, не то дикий клич. С нашего места толком не разобрать.

Лагерь переменился в одно мгновение. Кони заржали, люди заорали и забегали по утоптанной земле. Казалось, все вокруг сейчас превратилось в огромный в муравейник, но это было вовсе не так.

Команды офицеров посыпались сразу с разных сторон:

— В ружье!

— По коням!

— Сомкнуть строй!

Паники среди служивых не было. То, что мне поначалу показалось муравейником, на глазах собиралось обратно в регулярную армию.

Артиллеристы уже скидывали брезент и разворачивали орудия. Лишь отдельные ротозеи вроде нас с Туровым да обозные крутили головами, пытаясь понять, что там стряслось.

Вокруг государя сомкнулось охранение. Я его сразу потерял из виду. Мелькали мундиры, эполеты, спины офицеров, крупы лошадей. Кольцо вышло такое плотное, что императора было уже не разглядеть, даже стой мы куда ближе.

Шагах в десяти шарахнулась чья-то каурая лошадь, взвилась на дыбы. Обозный солдат тут же повис на узде, чертыхаясь сквозь зубы. Молодой прапорщик в синем драгунском мундире пробежал мимо и едва не задел меня плечом.

Солодов тоже встал как вкопанный. Щурился, пытался разглядеть, что происходит, потом все-таки отвернул, так и не дойдя до нашей палатки, и двинул в сторону переполоха с явной досадой на лице.

— Ну и слава Богу… — выдохнул я.

— Рано радуешься, — буркнул Туров. — Вон туда гляди, Гриша.

Я посмотрел и сжав губы пошагал в сторону палатки. Возле нашего пятачка топтались двое солдат, тоже таращась вдаль. Один даже привстал на носки,