Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Мерцалов при моём появлении вскочил со стула.

— Ну что?

— Сядьте, Антон Григорьевич. Новости рабочие, и это хорошие новости, — чуть улыбнулся я.

Он сел. Книжку я положил перед ним на прилавок, и он тут же накрыл её ладонью.

— Сразу о главном. Рвать вашу связь с этой вещью нельзя. Разрыв ударит по вам, и насколько сильно, не скажет никто, а проверять на вас мы не будем.

Он побледнел.

— Значит… — начал он, но осекся.

— Значит, пойдём другим путём. Связь оставим в покое. А вот запись сделаем управляемой. Я поставлю на книжку новую обложку, с ней вы сможете останавливать письмо и запускать его снова. Сами. Когда захотите и на сколько захотите. Книжка перестанет тратить страницы без спроса.

Он слушал, чуть приоткрыв рот, и рука его, лежавшая на книжке, медленно разжалась.

— Это… возможно?

— Это работа. На неё мне нужно два-три дня: схему придётся подгонять под ваш случай, он единственный в своём роде. Приходите послезавтра утром. Либо всё будет готово, либо я скажу точно, сколько ещё ждать.

— Послезавтра утром. — Он поднялся, одёрнул пальто и впервые за весь разговор посмотрел не на книжку, а на меня. — Пётр Алексеевич, я ведь к вам шёл как к последней инстанции. Был у двух магов и у одного знахаря. Все трое посоветовали не трогать и молиться.

— Совет не трогать был дельный. Остальное добавим послезавтра. Книжку заберите: мерки я снял, а вам с ней спокойнее.

— Спокойнее, — согласился он виновато, убирая её во внутренний карман.

Колокольчик проводил его, и я вернулся в мастерскую.

Следующие два дня во многом прошли у верстака. Я перечертил регулятор начерно, но в перечерченном виде он работать отказался: геометрия книжной крышки ломала две узловые развязки.

Пересчитали с Лавкой, развели узлы по углам пластины, стало сходиться. Латунную пластину под обложку я выбрал из запаса, отжёг и выправил. Примерил по меркам, подогнал кромку под корешок. Потом пошла гравировка: сперва пробные дорожки на обрезках, чтобы подобрать глубину и шаг.

Два обрезка ушли в брак, третий вышел начисто. К вечеру второго дня лампа над верстаком горела уже в темноте, на полу серебрилась металлическая стружка, а на пластине лежал почти весь контур, ровный, глубокий, в шестьдесят четыре линии.

Почти весь.

У самого корешка оставалось чистое поле в ладонь шириной, и оно было оставлено чистым не от усталости.

* * *

Следующим утром колокольчик звякнул прежде, чем я успел допить кофе. Мерцалов стоял на пороге свежевыбритый, в новом пальто, но глаза у него были невыспавшиеся.

— Доброе утро. Готово? — сразу спросил он.

— Почти, Антон Григорьевич. Пройдёмте в мастерскую. Есть разговор.

В мастерской я снял с пластины полотняную салфетку. Латунь тускло блеснула под лампой, и гравировка побежала по ней от угла к углу. Мерцалов наклонился, рассматривая, и руки заложил за спину, как в музее.

— Вот ваша будущая обложка. Контур перенесён и подогнан почти весь. Остановился я вот здесь. — Я показал гравёром на чистое поле у корешка. — И остановился сознательно. Дальше начинается то, о чём вы должны знать прежде, чем я продолжу.

— Говорите.

— Схема, по которой построено управление, создавалась для другого артефакта. На вашей книжке она не заработает, пока контур не узнает ту силу, которой книжка живёт. А живёт она вашей жизненной силой. Значит, и замыкать последние линии нужно на неё. Самый простой и самый безопасный способ: ваша кровь. Несколько капель на пластину, и поверх них я довожу гравировку. Кровь войдёт в рисунок, и контур признает хозяина.

Он выпрямился и пожал плечами.

— Кровь так кровь. Я, признаться, боялся, что вы скажете что-нибудь страшное.

— Страшное я скажу сейчас. — Я отложил гравёр. — Артефакт, созданный с использованием крови, вне зависимости от обстоятельств по букве закона относится к запретным. Производство таких вещей в империи контролируется, и контролирует его ведомство серьёзное.

Ведомство называлось МОЛОТ, и в Грозове это слово означало для меня вполне конкретного человека: Марка Жарова, с которым мы были знакомы лично и не худшим образом. Но именно поэтому я не мог подставлять Марка и рисковать, создавая запретный артефакт просто так.

Играть следовало чисто. Одно дело прятаться за спину приятеля с властью, и совсем другое: вести дело так, чтобы прятаться не пришлось ни мне, ни ему.

Мерцалов смотрел на меня, и пальцы его легли на край верстака.

— Вы отказываетесь? — осторожно спросил он.

— Нет. Я вам помогу, и помогу охотно: бросать вас один на один с этой вещью я не намерен. Но вы должны понять мою дилемму. Поэтому сейчас мы с вами составим договор, по которому будет ясно, что вы заказываете работу, а я выполняю её по вашему прямому заказу, с вашего согласия и с применением вашей крови, о чём вы осведомлены и что подтверждаете подписью. Бумага будет храниться у меня. Если когда-нибудь кто-нибудь спросит, у меня будет что положить на стол.

— И всё? — Он моргнул. — Подписать бумагу?

— И всё.

— Пётр Алексеевич, если это сработает, я вам присягу подпишу. Давайте вашу бумагу.

Мы перешли в кабинет. Я достал чистый лист, перо, и под тиканье часов мы составили договор: коротко, без единого слова, которое можно было бы прочесть двояко. Кто заказывает и кто исполняет, что за работа.

Отдельной строкой: заказчик добровольно соглашается на применение собственной крови, и инициатива исходит от него самого. Число, подписи. Мерцалов прочёл дважды, второй раз шевеля губами, и подписал не дрогнувшей рукой.

Подписал и я. Свой экземпляр он сложил вчетверо и спрятал туда же, где жила книжка. Свой я убрал в ящик стола, под ключ.

[Какой ты у меня правильный. Смотрю и любуюсь.]

В голосе Лавки иронии было ровно столько, чтобы не принять её слова за чистую монету, и ровно столько тепла, чтобы не принять их за насмешку.

Вернулись в мастерскую. Я протёр ланцет, прокалил кончик над горелкой и подал Мерцалову вместе с чистой салфеткой.

— Три-четыре капли вот сюда, на чистое поле, — указал я.

Он снял перстень с печаткой и уколол себя в палец, не поморщившись, только отвернул лицо в самый момент надреза. Тёмные капли легли на латунь одна к одной, и я кивнул ему на стул.

Дальше начиналась