Шторм - Вячеслав Кельвин

Но с рассветом всё менялось. По каким-то причинам «дикие» избегали даже того жалкого подобия солнца, что пробивалось сквозь пелену пепла и туч. Днём они становились вялыми, могли часами стоять на месте, уставившись в одну точку, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Будто свет выключал в них что-то важное. Но в темноте они становились активны. Даже в тёмном помещении днём — не так, как ночью, но были опасны.

Лучшим временем для выхода считался полдень. Чем ближе к обеду — тем ниже активность «диких», тем безопаснее.

Хотя бы тут тот, кто всё это устроил, смилостивился над выжившими.

Он снова посмотрел на маленький светодиод, лежащий на краю карты. Крошечный кусочек пластика и кремния. От таких крошек теперь зависела жизнь всего подвала. Странное чувство — идти на смертельный риск ради того, что когда-то стоило копейки и было доступно любому желающему.

Он перевёл взгляд на карту, на прямоугольник с надписью «СВЕТОСИЛА».

Сегодня они пойдут туда. И могут не вернуться.

Матвей отогнал эту мысль. Не сейчас. Надо готовиться.

Они прошли в «жёлтую» вдвоём — Петрович и Матвей. Валера увязался следом, хотя обычно, когда они проверяли костюмы, его здесь не было. Семён остался у выхода, привалившись плечом к косяку, и следил за ними одним глазом.

В «жёлтой» всё так же пахло резиной, мыльным раствором и металлом. На стеллажах вдоль стен лежало их богатство: костюмы, баллоны, маски, ремни, лямки — всё потрёпанное, латаное-перелатаное, но надёжное. Проверенное смертью.

Матвей снял со стены свой костюм. Свою франкенштейн-сборку с пластинами от бронежилета и авиационной маской со сколотым стеклом. Начал проверять: лямки, стяжки, герметичность швов. Пальцы делали это сами, на автомате, пока мысли были заняты другим.

Петрович возился рядом с баллонами. Проверял давление — вкручивал манометр, щёлкал клапанами, слушал шипение.

— Норма, — буркнул он. — На четыре часа хватит, если не бежать марафон и дышать не часто. Затем приступил к проверке следующих баллонов. Один баллон он забраковал. — Валера. Тебе работа. Баллон сифонит.

Валера засуетился, взял баллон, поставил на пол, вытащил маркер из нагрудного кармана, что-то написал на пузатом боку.

— Посмотрю, пока вы будете на вылазке, — прокряхтел он, закатывая неисправный баллон в угол.

Осмелев, он начал ходить вокруг них, как наседка. Подходил то к одному, то к другому, заглядывал в глаза, трогал снаряжение дрожащими пальцами.

— Смотрите, — затараторил он, — там, в «Светосиле», разъёмы могут быть разные. Вы не стесняйтесь, если что — плату целиком берите. Целиком! Там и диоды, и резисторы, всё пригодится. — Он перевёл дыхание. — И щётки! Щётки — графитовые, длиной сантиметра три. Не перепутайте с медными! Медные не подойдут, там искрение будет, а графит — самое то...

— Валера, — Петрович обернулся к нему, и голос его был тяжёлым, как тот самый баллон. — Будь добр, отстань.

Валера замер.

— Сами разберёмся, что брать. — Петрович не злился, просто устал от этого писка над ухом. — Иди, лучше займись чем-нибудь. Почини что-нибудь. Не капай на нервы. Дай мыслями собраться. Не в магазин за хлебом идём. Без обид только.

Валера открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Вздохнул, махнул рукой и поплёлся в свой угол, к проводам и паяльнику. Затем вернулся, взял баллон и ушёл.

Матвей проводил его взглядом и вернулся к проверке «нагана». Пять патронов в барабане. Он покрутил его, проверяя ход, щёлкнул курком. Сухо. Надёжно.

Краем глаза он заметил движение.

Вера Павловна стояла в проёме двери, ведущей из «жёлтой» в коридор. Она не входила, просто стояла, сложив руки на фартуке, и смотрела на него.

Потом шагнула внутрь, подошла близко, почти вплотную. Молча протянула небольшой свёрток — тряпица, завязанная узлом. Матвей взял, почувствовал вес: сухой паёк. Подушечки кошачьего корма, маленькая фляжка с водой — всё, что она могла выделить.

Он хотел сказать, что у них не будет возможности для перекуса. Не предусмотрено планом. Он поднял глаза. Вера Павловна смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было слов — только тревога с мольбой, которую она никогда не произнесёт вслух.

«Вернитесь».

Матвей решил промолчать, кивнул.

Коротко. Один раз. Отчётливо.

Она чуть заметно улыбнулась уголками губ и вышла так же бесшумно, как появилась.

Матвей сунул свёрток в рюкзак, к лентам и запасным патронам. Весит немного, а пригодиться может. Да и Вере Павловне спокойнее будет.

И тут он почувствовал, как кто-то трогает его за рукав. Опустил взгляд. Ирка.

Она стояла рядом, задрав голову, и смотрела на него своими большими серьёзными глазами. Потом подняла руку и начала показывать жестами, медленно, чтобы он понял.

Ладонь, приложенная к щеке — «спать». Потом указала на дверь, ведущую наружу. Потом на него, на Петровича, и вопросительно подняла брови.

«Вы уходите надолго?»

Матвей улыбнулся. Осторожно, чтобы она не заметила фальши, потрепал её по голове. Показал жест: раскрытая ладонь, прижатая к груди, потом вверх, к свету, потом снова к груди.

«Всё будет хорошо».

Ирка смотрела на него ещё секунду, будто проверяя, не врёт ли. Потом кивнула сама себе и убежала обратно в гостиную, к Вере Павловне.

Она не верила. Но вида не подала.

Матвей ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом вернулся к снаряжению. Проверил клапаны на баллонах, щёлкнул креплениями. Всё было готово.

Петрович уже заканчивал со своим костюмом. Он поднял на Матвея глаза, хотел что-то сказать, но только махнул рукой:

— Иди, отдохни. Через два часа подниму.

Матвей кивнул. Они вместе вышли из «жёлтой» в коридор.

Семён занял своё обычное место — у входа в «серую», на низкой скамье, прислонившись спиной к стене. Обрез лежал у него на коленях, рука машинально поглаживала приклад. После ампутации стопы он проводил здесь все дни и ночи, сменяясь только с самим собой.

Когда Матвей и Петрович уходили, он поднял голову. Сказал коротко, хрипло, как всегда:

— Возвращайтесь. Оба. И, чтобы без всяких, яких.

Петрович кивнул и пошёл дальше, в гостиную. А Матвей задержался на секунду. Семён смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё сжалось. Пауза затянулась. Семён кашлянул, отвёл глаза куда-то в сторону, в темноту коридора. Потом снова посмотрел на Матвея.

— Он бы... — голос его сел ещё сильнее, стал почти шёпотом. — Жора... он бы