Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Продолжай, Дмитрий Григорьевич, — с лукавой усмешкой сказала она. — Про стекло твоё мне было любопытно.

Но в какой-тот момент она всё-таки убрала руку, вот только из-за стола я не мог подняться ещё некоторое время.

Вдруг Мария Борисовна встала из-за стола.

— Не так давно в Москве горела конюшня, и сын мой был внутри. Из огня его вынесла не стража и не дядьки приставленные. Вынесла Олена, дочь Кузнецова. — Олена, услышав, что говорят о ней, тут же сделала шаг поближе к столу. Для всех она значилась моей ключницей*, и её должность не позволяла ей сидеть с нами за одним столом.

(Ключница, это женщина, которая ведала продовольственными запасами дома, поместья или двора и хранила ключи от мест их хранения. По сути, это была домоуправительница, отвечавшая за сохранность имущества, распределение припасов среди прислуги и контроль за запасами.)

Тем временем Мария Борисовна продолжала.

— Помнится, спасая его ты пострадала и сломала две ключицы и три ребра… А я, — сделала она паузу, — так и не отдарилась за сына.

Она кивнула Ратмиру и тот внёс шубу.

Соболя, крытые вишнёвым венецианским бархатом, пуговицы серебряные, литые. Такую не всякая боярыня наденет.

— Носи, — сказала Мария Борисовна. — И знай, что в моём дому тебе всегда рады.

Олена поклонилась низко и приняла шубу на обе руки.

— Благодарствую, Великая княгиня. Только делалось не для награды.

— Знаю, — сказала княгиня. — Затем и награда.

(От авторов: шуба на Руси была не просто одеждой, а формой государевой награды, и жалованная шуба ценилась выше денег. Ею жаловали бояр, воевод и послов за большую службу. Пожаловать соболью шубу дочери кузнеца, да ещё прилюдно, по меркам XV века жест неслыханный. Княгиня разом поставила Олену выше любых пересудов о её месте в боярском доме.)

После застолья Мария Борисовна пожелала посмотреть на мою сталеварню. До темноты было далеко, и поехали мы малым числом: она, я, Ратмир и двое дружинных поодаль. Уже по тому, как она отослала остальных, я понял, что приезд её не только гостевой.

В мастерской, за отдельным тыном, стоял ровный жар. Стеклодув при нас снял с трубки пузырь, раскатал, обрезал кромку, и на доске остыл кубок. Мария Борисовна взяла другой, вчерашний, и повернула к свету.

— Чистое… — сказала она. — У меня из Венеции есть хуже.

— Это ещё зеленоватое. К осени сварим белое, как вода.

— Много выходит?

— Кубков по сто в неделю, да оконного листа помалу. К зиме поставлю вторую печь, будет вдвое больше. Пронский вон уже просит оконного на церковь и на съезжую избу… даю по росписи.

— А мастер у тебя откуда? Из Венеции сманил?

— Свой. Из гончаров переучил, — соврал я. — Два года на это ушло и три печи мы с ним спалили, пока сварили первое годное. Он под клятвой, семья его здесь, со двора ни ногой. У меня тут всё так устроено.

— Я заметила, — сказала она. — У тебя тут даже топорища тешут какие-то очень внимательные люди.

Она поставила кубок и пошла вдоль ящиков с соломой.

— В Венецию дошли вести, что ты варишь стекло, — сказала она. — Дож сильно недоволен. Посол ихний мне это недовольство целый час излагал…

— Пусть дож своё недовольство при себе держит. Я ему не мастер с Мурано и не подданный. Что я у себя дома варю, его не касается.

— Я послу почти так и ответила… словами поучтивее. Только посол на этом не закончил. Дож грозит перекрыть нам торг с Ганзой. У Венеции в ганзейских городах сильные люди, векселя, серебро. Прижмут наших купцов, и хлопот не оберёмся.

— Глупость это, а не угроза. Грозит, а делать не станет. А станет, так мы в ответ закроем им торг оружием… больше ни одного ствола не увидит. И пенькой закроем, и воском. Галеры без пеньки не плавают, свечи в их соборах без нашего воска не горят. Поглядим, кто первый взвоет.

— Я о том же подумала, — сказала она, и сделав пузу продолжила. — Дож у них новый, а спесь старая. Есть и другие у меня вести, — сказала она. — Ходят слухи, что мир у Венеции с Османской империей скоро настанет, сказывают, будто они готовятся к переговорам.

Вот тут я удивился по-настоящему. Война их шла который год, и конца ей я не видел.

— Откуда вести?

— Из Киева, — она помолчала. — Олелькович пишет.

— Тааак… переписываешься, значит, с женихом не удавшимся. — Мне эта новость не понравилась, и я всем своим видом дал понять.

— С князем киевским, — поправила она. — И говорим мы о делах. Он порохом торговать хочет, спрашивает цену и путь.

— А кроме пороха в тех письмах что?

Она повернулась ко мне, и в глазах плясали бесята.

— Дмитрий Григорьевич… ты никак ревнуешь?

— Я просто спрашиваю, — ответил я.

— Спрашивает он, — Мария Борисовна покачала головой. — О верности меня пытает человек, чьей зазнобе я нынче за столом соболью шубу жаловала. Чуть не со своего плеча.

Крыть было нечем, и я засмеялся первым. Надо было переводить всё на шутку, потому как Мария макнула меня носом по самое не хочу.

— Шуба хорошая.

— Лучшая, — сказала она. — А переписка, как я уже сказала, деловая. Пишется при дьяке и ни о каких чувствах там речи нет. Успокоился?

— Успокоился.

— Тогда слушай, зачем я ехала на самом деле, — она пошла вдоль ящиков медленно. — Ивангород ест серебро, как печь дрова. Пронский шлёт росписи одна другой длиннее… камень, известь, железо, наёмным платить, мастерам платить, и всё вперёд, до всякого прибытка. И я хочу, чтобы ты поставил казне княжескую стекольную мастерскую. Такую же, как эта. Стекло в Европе идёт дороже серебра… одна такая печь окупит мне половину Ивангорода.

Я остановился.

— Знаешь, как такое предложение называется?

— Ну?

— Бесчестным. А если по-простому, то грабёж это, Мария Борисовна. Средь бела дня.

— Дмитрий…

— Нет уж, дослушай. Стекло я поднял сам. Своим серебром, своими людьми, своей головой. Оно не казённое и казённым не