Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

княжеству, и никакими словами эти десять лет не перескочишь. Мысли подобного рода не втолковывают за один вечер, их подкладывают помалу, по одной, как дрова в печь, чтобы горело ровно и не задохнулось.

Главное было в другом. Она не вспылила. Дослушала до конца и ответила, по существу, как отвечают равному.

(От авторов: единый суд для всех сословий — идея, до которой Европа доживёт лишь к концу XVIII века, а всерьёз воплотит и того позже. Судебник Ивана III 1497 года впервые свёл русское право в общий свод, но наказание в нём прямо зависело от чина: за одно и то же дело холопу полагалась смерть, а сыну боярскому — штраф и поручительство. Слова Дмитрия для XV века звучали не смело, а безумно.)

Я пересел к ней и обнял за поясницу. Мария не отстранилась, но и не повернулась, сидела и смотрела перед собой в стену.

У нас было время подумать о сказанном. И буду честен сам с собой — я прекрасно понимал, что даёт мне постель. Начав с ней спать, я получил ход к её решениям, и мысли в её голову теперь можно было заносить тихо, по одной, без свидетелей. Расчётливо спросите вы? ДА! Так и есть, я спорить не стану.

Меня можно было бы назвать корыстной сволочью… если бы не одно обстоятельство. Мария была мне дорога. По-настоящему, без всякой пользы. Мне нравилось, как она думает, как ругается, как старается в постели, и смотрит на меня. Она нравилась мне вся. А когда расчёт и сердце показывают в одну сторону, спорить с ними обоими глупо.

Она наконец повернула голову. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я потянулся к её губам.

Дверь тихонько отворилась.

— Ой… — на пороге стояла Олена с полотенцами в охапке. — Простите меня, я думала, здесь никого нет.

И убралась так быстро, что полотенца едва не остались в воздухе.

Мария некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на меня. Взгляд её при этом менялся медленно и не в лучшую сторону.

— Вот уж не думала, — сказала она, — что когда-нибудь стану делить мужа (в контексте — мужчину) со служанкой.

— Маша, не начинай этот разговор.

Я поцеловал её в кончик носа и добавил.

— Ибо носик твой тоже в пушку.

Про Глеба вслух можно было не говорить. Она поняла с полуслова, по тому, как дёрнулся уголок рта. Я ждал вспышки, готовился ловить руку… а она вместо этого опустила плечи и выдохнула.

— Я это помню, — тихо сказала она. — Каждый день помню, не беспокойся. И только это… это и то, что она моего сына из огня вынесла… не даёт мне протянуть к ТВОЕЙ Олене руки и отослать её в монастырь. В самый дальний, какой на карте сыщется.

Мне так и хотелось напомнить ей, о чём я тут распинался последний час. Про закон, который один для всех, и про наказания без вины. Случай был лучше не придумаешь… будто сам прямо в руки шёл.

Но я не стал этого делать.

Мы немного посидели молча. Ладонь моя так и лежала у неё на пояснице, и убирать её никто не требовал.

— Так что ты будешь делать с Митрием? — спросила она уже другим голосом, деловым.

Я недолго подумал.

— Оставь мне их. Всех троих… Ильдара и Ивана тоже.

— Зачем?

— Начнём с Митрия. Он хороший человек, Маша. Не в том смысле, что смирный… смирного я бы к своим детям на сто шагов не подпустил. Ты знаешь, кто он?

— Дружинник твой. Из выкупленных.

— Из выкупленных, — кивнул я. — Мальчишкой брод мне показал под Девичьем полем. Потом, когда в Москве убивали Алёну… — горло на этом имени по-прежнему сжимало. — Когда штурмовали моё подворье, Митрий был там. Из трёх десятков защитников в живых осталось девять. Он рвался стоять до конца, его силой уволокли, потому что Глав рассудил правильно… детей спасать важнее, чем красиво умереть. И потом, когда мои дети лесами да просёлками пробирались к родне… он шёл при них всю дорогу.

Про Владимир и про то, у кого они прятались, я не сказал. Варлаама в этой истории не было ни для кого, даже для неё.

— А этой зимой, на дороге, когда нас встретили немцы с тюфяками… ты помнишь, чем кончилось? — Она кивнула. — Так вот, рыцаря в полном доспехе, взял Митрий шестнадцати лет. Я взрослых воинов знаю, которые при виде такой брони пятятся. А он пошёл, потому что увидел кровь на Иве.

Мария слушала, подперев щёку ладонью.

— Я поняла, — сказала она. — Ты растишь достойного человека и не хочешь ломать его плетью за чужую ревность. Принимается. Но Иван и Ильдар тебе зачем? Их-то ты у меня просишь…

— Уж точно, чтобы не плетьми охаживать, — пошутил я, и Мария усмехнулась, после чего продолжил. — Я схожу с ними на охоту.

— Эка невидаль. Иван с семи лет на охотах.

— На княжеских, — сказал я. — А я про другую. Обычную, лесную. Без ловчих, без обоза, без шатров и без поваров. Встанем где-нибудь у реки, верстах в пятнадцати, и поживём несколько дней, как обычные люди живут. Научу их костёр разводить, еду готовить, лошадей обиходить к ночи. Промокнем, и сушиться будем у огня. Не добудем дичи… похлебаем пустую кашу.

— И зачем это моему сыну? — она сдвинула брови. — Он Великий князь, а не бортник.

— Затем, что он правит людьми, которых в глаза не видел. Маша, он искренне уверен, что каша сама заводится в горшке, — попытался я сказать, что он живёт в тепличных условиях. И хоть получилось коряво, но княгиня поняла, что я имею в виду. — Он хороший мальчишка, честное слово, но между ним и его землёй и людьми — стена, которая из года в год становится выше. Пусть хоть раз узнает, по чём дрова. — Я помолчал и добавил главное. — И ещё. В тепле, на пирах, дружбы не бывает, там только свита обитает. Дружба заводится в тяготах. Когда вы мокрые, злые, у вас один сухарь и надо решать, кто идёт за хворостом. Вот там и выяснится, кто ему Ильдар… и кто ему Митрий. И драка эта их дурацкая там же и переварится. Быстрее, чем в хоромах,