Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

блюдо пошире. Потом, когда с блюдами было покончено, Олена, как ключница, села у нижнего конца, хотя сидела было громко сказано. Она больше вставала, принимала у Нувы блюда и следила, чтобы у гостей не пустели чарки.

За сладким угощением Мария Борисовна отставила чарку и обвела стол взглядом. Разговоры смолкли сами.

— Через два дня, поутру, я отправляюсь домой, — объявила она. — Дела не ждут. А сын мой с другом остаются здесь. Погостить. Дмитрий Григорьевич обещал занять их… с пользой.

Иван с Ильдаром переглянулись и просияли. Ещё бы, мать, судя по всему, сказала, что я их на охоту поведу. Вот только на какую, они ещё не знали.

В мечтах они уже представили праздник, а не жизнь.

Вот только знали бы они, что их ждёт. Шалаш их ждал. Котёл их ждал, копчёный снаружи и пустой внутри, пока сами не наполнят. Комары их ждали, персонально каждого.

— «Бугагашечки!» — так и посмеивался мой внутренний голос.

— И слушать Дмитрия Григорьевича, — продолжала Мария, — во всём. Как меня.

— Да, матушка, — отозвался Иван, глядя куда-то поверх блюда. Мысли его были уже далеко.

— Во всём, Иван. Что бы он ни велел.

— Да, матушка.

Чуть погодя, уже прощаясь и вставая из-за стола, она обронила это в третий раз, как бы между делом, поправляя сыну ворот: слушать, мол, как меня саму. Иван кивал. Ильдар кивал следом. Ни один из них так и не насторожился, не спросил себя, с чего это Великая княгиня трижды за вечер повторяет одно и то же, как поп на литургии. А ведь могли бы и догадаться.

— «Что я могу сказать. Глупые они ещё, — про себя усмехнулся я. — Но ничего, лес… место поучительное. Поумнеют».

Глава 20

Ночь прошла, как и положено.

За эти недели я неплохо изучил Марию. Она любила не только телом… она любила ушами. Стоило посреди ласк наклониться к её уху и спросить вполголоса: «Позволь своему воеводе сделать тебе приятно?» или «Позволено ли мне будет просить, княгиня?» — и всё. В глазах вспыхивал похотный блеск, дыхание сбивалось, а ногти впивались мне в плечи так, что наутро оставались следы. Великой княгине всея Руси нравилось, когда сила просит у неё дозволения. Что ж… от меня не убудет.

Но в последнюю ночь перед её отъездом я поменял правила.

Она снова расположилась у меня в ногах и поступательно двигала головой, когда я выждал момент, положил ладонь ей на затылок и сказал негромко:

— Великая княгиня, гляжу, хорошо усвоила своё место.

Смысл сказанного дошёл до неё не сразу. Ну а когда дошёл… она дёрнулась, собираясь подняться и высказать мне всё. Вот только я ей этого не позволил и надавил сильнее.

Ох, сколько злости было в поднятых на меня глазах. Гром, молния, плаха и четвертование… всё разом, одним взглядом.

Когда я наконец-то отпустил, она всю оставшуюся ночь выносила злость за мои слова. Вот только не словами, а действиями. Подушка улетела на пол в первые же минуты, за ней одеяло, и к рассвету мы оба еле дышали.

Перед тем как уйти к себе, я задержался у двери, и Маша тихо произнесла.

— Сына береги. Головой за него отвечаешь. И не только головой.

Я кивнул и закрыл дверь.

А с рассвета двор загудел.

Возки стояли гружёные ещё с вечера. Дружинные Марии Борисовны шли вдоль них и проверяли упряжь, конюхи выводили лошадей, а Дуня (служанка княгини) носилась с коробами и шипела на всякого, кто попадался ей под руку. Сама княгиня появилась на крыльце в дорожном летнике, свежая и собранная так, будто ночью её никто не тревожил и проспала она без просыпу часов десять кряду.

Держать лицо она умела, этого у неё не отнять. Мне до этого мастерства было, как до Китая раком.

— Дмитрий Григорьевич, — она чуть наклонила голову.

— Великая княгиня.

— Благодарствую за приём. Двор у тебя добрый, люди справные… гостить было в радость.

— Наш дом всегда открыт для тебя и Великого князя.

Со стороны у нас выходила такая учтивость, что хоть в грамоту заноси и в посольский приказ отсылай для образца. Ратмир держал ей стремя, дворня кланялась по обе стороны крыльца. Олена вышла тоже и встала у самых перил, сложив руки под передником. Княгиня, проходя мимо, кивнула ей отдельно, и Олена поклонилась с достоинством в ответ. Худой мир между этими двумя, слава Богу, держался, и держался он, надо признать, стараниями обеих.

А потом я посмотрел на Ивана с Ильдаром и едва не рассмеялся в голос.

Стояли они рядком у крыльца, постные, скорбные… хоть икону с них пиши. Иван смотрел на мать преданными глазами, Ильдар изучал носки своих сапог. Ну чисто два сироты провожают кормилицу. Вот только уголки губ у обоих ползли вверх сами собой, и никакая выучка их удержать не могла. А уж глаза… глаза сияли так, что впору было прикуривать.

Их можно было понять. Отъезд матушки означал для этих двоих конец всякого пригляда. Ни тебе постельничих, ни дядек, ни докучных наставлений, ни ежевечернего «руки мыл? молитву читал?». ВОЛЬНИЦА! О том, что пригляд просто сменит лицо и станет куда зубастее прежнего, они пока не догадывались… и я не спешил их просвещать. Пусть порадуются… им недолго осталось.

Мария Борисовна всё это, разумеется, видела насквозь. Она подошла к сыну и поправила ему ворот, уже третий раз за утро, если считать с завтрака.

— Слушать Дмитрия Григорьевича во всём. Как меня.

— Да, матушка, — с готовностью отозвался Иван.

— Во всём, Иван. Что бы он ни велел, хоть бы и глупым тебе показалось.

— Да, матушка! — повторил он ещё звонче, и по голосу стало слышно, что после слова «матушка» он уже ничего не слушает.

Она посмотрела на него долгим взглядом, вздохнула и пошла к коню. В седло поднялась сама, без чужой руки, а уже оттуда обернулась ко мне. В глазах у неё плясали знакомые бесенята.

— Что-то больно они радостные, Дмитрий Григорьевич. Ты их часом на пир не звал?

— Разумеется, нет, Великая княгиня, — слегка поклонился я.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Тогда жду вестей, как домой вернётесь, и как ваша охота прошла.

Ворота распахнули. Передний возок тронулся, качнулся на выезде и пошёл под