Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Ни одной порванной нити?

— Две, — честно сознался Леонардо. — Обе утром, пока натяжение искали. После… ни одной.

Стан был готов.

— Молодец, — радуясь всей душою похвалил я. — Оба молодцы. И ты, и мастерица.

Мы вышли на улицу. Леонардо щурился на солнце и улыбался во всю ширину лица… удержаться рядом с такой улыбкой было трудно, и я тоже усмехнулся.

— Теперь слушай, что дальше. Стан надо переделать в металл. Рама, батан, погонялка, педали… всё, что сейчас скрипит и рассыхается, должно стать железным. Дерево у нас с тобой поведёт от первой же сырой осени, и всю точность, которой ты добился, поведёт вместе с ним.

— Я могу начертить…

— Поверь, — перебил я Леонардо. — Так надо. — Он помолчал немного, кивнул, после чего я продолжил. — Делать это будет Доброслав. Он с железом полвека знаком, у него и печи, и руки. А твоё дело следить за работой. И когда что-то пойдёт не так… а я тебе обещаю, таких мест будет много… ты придёшь и поможешь. Договорились?

— Тогда зубья на колёсах надо резать косо, — тут же встрял он. — Помнишь косилку? Прямой зуб бьёт, а не катится. В дереве это терпимо, дерево мягкое, само притрётся. А железо о железо прямым зубом… стук будет и лом.

— Помню. Вот это всё Доброславу и расскажешь… только, Христа ради, не с порога. Дай человеку сперва на стан посмотреть, потом уже учи его жить.

Леонардо фыркнул, но кивнул. И тут же спросил.

— А чем мне заняться теперь? — он пошевелил пальцами, подбирая слово. — Пустой хожу.

Я подумал, что будет грешно не использовать Леонардо на полную катушку.

— Сходи на уроки к Фёдору. Он в лекарской избе учит… ты у его доски, помнится, целый урок простоял. Вот и послушай теперь с начала, как положено. Спрашивать можно, руками хватать нельзя.

Вот тут он просиял по-настоящему. Похоже, я угадал.

— А можно мне рисовать то, что он показывает?

— Нужно. Фёдору твои рисунки ещё и пригодятся… он вон на вощёной доске чертит, а после каждого урока стирает. А ты ему нарисуешь так, что стирать рука не поднимется.

У Леонардо в сумке были с собой листы с зарисовками, и они уже мне казались произведением искусства. Но признаюсь честно, я в этом ничего не понимал. Так что моё мнение сугубо субъективное.

Из столярной донёсся женский смех. Следом мужской голос сказал что-то по-италийски, и женский засмеялся снова.

Я посмотрел на Леонардо и поднял бровь.

— Так понимаю, Томмазо времени зря не терял.

Леонардо замялся ровно на один вздох.

— Хозяин… там всё по согласию. Никто никого не неволил, клянусь. Она сама приходит… и уходит сама.

— Верю, — кивнул я. — И раз по согласию, я не против. Она вдова, себе хозяйка. Я вам про это в бане говорил… неволить у меня нельзя никого, а по своей волей — дело взрослых людей.

— Тогда почему у тебя лицо такое?

Глазастый, зараза.

— Потому что есть одно «но», и ты его Томмазо втолкуй накрепко. Пусть на люди это не выносит. Совсем. Не обнимает её у колодца, не ходит к ней при всех, не сажает рядом за общим столом и подарками при народе не одаривает.

— Почему? У нас во Флоренции…

— А тут не Флоренция, — оборвал я, но без злости. — Тут, Леонардо, всё устроено иначе. На Руси, Леонардо, блуд ложится пятном на всех разом… и тяжелее всего на бабу. Про Томмазо посудачат и забудут… он пока чужак, с него спрос короткий. А ей тут жить. Ей завтра к колодцу идти, где бабы стоят. В церковь идти, где поп на неё поверх голов смотрит. У неё родня, у родни соседи… и каждый шепоток по ней ударит, а по нему нет. Понимаешь, о чём я? Сперва её станут жалеть, потом судить… а там и дети вслед кричать начнут, и у колодца ей место будет с краю.

Леонардо слушал внимательно, и весёлость с него сходила по мере того, как до него доходило.

— Это несправедливо, — наконец сказал он.

— Несправедливо, — согласился я. — А только устроено так, и не мне с тобой это за один год переламывать. Поэтому правило простое, за закрытой дверью — их дело, а на улице чтобы тише воды. Убережём её… и его заодно, потому что у вдовы, к слову, есть братья, а у братьев кулаки. Втолкуешь?

— Втолкую, — серьёзно пообещал Леонардо. — Слово в слово.

— Вот и славно. И сам запоминай… если решишь навсегда на Руси осесть.

* * *

Богдан вернулся с объезда уже в сумерках. Пропылённый насквозь и довольный…

Мы сели в горнице, и он, отхлебнув квасу, выложил на стол то, за чем ездил.

— Нашёл место, Дмитрий Григорьевич. Лучше не придумаешь. Вверх по Пахре, вёрст двадцать от стен, за старой гарью… река там сужается, идёт перекатом, а под перекатом яма. Рыбу в яме можно хоть руками черпать. Берег с нашей стороны высокий, песчаный, сосна кругом… сухо, чисто, комар и тот пожиже, чем в низине. И родник в полусотне шагов, я пробовал, он прям зубы ломит.

— Чужие?

— Никого. Ни зимовий, ни троп торговых. Ближняя деревня в семи верстах ниже по реке, и та в три двора. Пастухи туда не гоняют, покосов нет. Глухое место… в хорошем смысле глухое. Тропу от просёлка я вам затёсами разметил, свежими… с коня видно, не собьётесь.

— Дно у переката смотрел?

— Смотрел. Песок и галька, ям под берегом нет, коряга одна… я приметил где. Бредень пройдёт.

Вот за это я Богдана и ценил. Ему говоришь «найди место», а он тебе уже и дно промерил, и корягу приметил, и родник попробовал.

— Теперь охрана, — Богдан понизил голос, хотя в горнице мы сидели вдвоём. — Этой ночью, как начнёт светлеть, отправлю два десятка. Встанут кольцом, в трёх верстах от вашей стоянки, по четырём сторонам. Старшим Онисим пойдёт, он лишний раз не чихнёт. Если что, он даст сигнал рожком, три коротких. Услышишь три коротких… значит, бросай всё и уводи князя к реке, наши будут там.

— Добро.

— И вот ещё, — он помялся. — Может, я всё же сам…

— Богдан.

— Ну а что Богдан? Что