Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

вполголоса переговаривались. Снарядились оба так, будто мы шли не на зайца, а на Казань. У каждого щит приторочен к седлу, копьё в петле, арбалет за спиной, лук в налучье у колена. В седельных сумках, я знал, лежали кольчуги… сам видел, как утром укладывали. Одеты, правда, по моему слову просто: Иван в тёмный кафтан без шитья, только сукно выдавало цену, Ильдар в свой стёганый, степного кроя, в котором он в седле сидел как влитой.

Я на это вооружение посмотрел, но говорить ничего не стал. Пусть. Через день сами поймут, что копьё в лесу цепляется за каждую ветку… а понятое своей головой удерживается лучше.

Митрий же, наоборот, держался нас с Ратмиром. Ехал справа от меня и больше слушал, о чём мы говорим. Снаряжен он был по-охотничьи: лук, нож, топорик у седла, моток бечевы… и всё. Разница с княжеским обвесом бросалась в глаза, и я видел, как Иван пару раз на эту разницу косился.

К стоянке вышли, когда солнце перевалило далеко за полдень и повисло над соснами… часа четыре пополудни, и до заката оставалось столько же, часа четыре с лишком. На мой взгляд, это было самое время встать и обустроиться засветло.

Место Богдан выбрал, глаз не оторвать. Высокий песчаный берег, рыжие сосны без подлеска, внизу шумит перекат, а за ним тёмное зеркало ямы. Иван, спешившись, покрутил головой и выдал.

— А тут красиво.

— Запомни эту мысль, княже, — усмехнувшись сказал я. — Вечером проверим, что от неё останется.

Не знал он сколько комаров пожелают княжеской кровушки…

Лагерь я начал с распределения.

В первый день давать мальчишкам общие задачи я не собирался — пусть сперва каждый обвыкнется при старшем, а сводить их вместе будем потом, когда обтешутся. Поэтому разделил так: Ильдар остаётся с Ратмиром разбивать лагерь, а именно расчистить площадку, выложить кострище камнем, заготовить жерди и лыка надрать. Митрий с Некрасом идут к роднику: там выкопать приямок, обложить камнями, сладить желобок из бересты и наносить воды на вечер. Ивана я забрал с собой за дровами.

Фадею достались кони, и Иван, услышав это, удивился.

— А что там с ними делать? Привязал и всё.

— Ага, привязал, — Фадей наклонил голову и с возмущением посмотрел на князя. Благо быстро опомнился, на кого так уставился. — Их, княже, сперва расседлать надо, потом соломенным жгутом обтереть, пока не остыли, спины осмотреть да потники просушить, не набило ли где. Поить нельзя, покуда горячие, с водопоем час обождать. Потом стреножить и на траву пустить, да место выбрать с умом, чтоб ни болотины рядом, ни дурной травы. И копыта глянуть все четыре у каждого, там ведь камешек в стрелке дело обычное, а конь после хромает и всему обозу ход портит. Шесть коней… это, почитай, работы до самых сумерек.

— И ты с ними каждый раз столько возишься? — недоверчиво спросил Иван.

— Каждый, княже. Кто с конём ленится, тот потом до дому пешком идёт и седло на горбу тащит.

Иван поглядел на него, поглядел на коней и спорить не стал. Первая зарубка, отметил я про себя. То, что казалось ему делом на два движения, обернулось работой до темноты, и дальше у нас так будет решительно со всем.

Мы с Иваном взяли топорик с верёвкой и пошли в лес.

Сушняк я показывал ему на ходу, по дороге. Валежину с земли брать не стоит, она понизу сырая и трухлявая, от неё в костре одного пара больше, чем толку. Живая берёза шипит и плачет в огне, зато берёста с неё лучшая растопка на свете, занимается от единой искры. Ель разгорается бойко, только стреляет угольями далеко, потому у шалаша её жечь себе дороже… прогорят и попона, и рукав кафтана.

Иван слушал, слушал, а потом всё-таки не выдержал.

— Дмитрий Григорьевич, ну вот скажи… зачем мне уметь собирать дрова? Нет, я пойму ещё, там… стрелять, следы читать. Но дрова? На это же всегда есть кому…

Отвечать я не стал.

Вместо ответа я остановился и показал ему на куст у тропы. Невысокий, на голых прутьях густо сидели ярко-красные ягоды… так и просятся в горсть.

— О! — Иван к ним и потянулся.

— Стой.

Рука его замерла на полпути.

— Это волчье лыко. Съешь пяток ягод и сожжёшь себе нутро так, что кровью изойдёшь. Съешь горсть, и никакой лекарь тебя уже не спасёт, включая меня.

Иван отдёрнул руку и посмотрел на ягоды уже совсем иначе.

— Они же… красивые.

— В лесу это не порука. Скорее наоборот, — я повернул голову и тут же увидел в двух шагах, у поваленной лесины, знакомые тёмно-красные шарики на низких стебельках. — А вот, гляди… это костяника. Её… можно.

— А как их различить-то? Те красные и эти красные.

— Волчье лыко ягодами прямо к пруту лепится, будто их воском приклеили, и листья у него на макушке пучком. А костяника по земле стелется, ягода в грозди, и в каждой ягодке косточка внутри. Присмотрись… ничего общего, если глазами смотреть, а не хватать.

Иван присел над костяникой, изучил.

— А попробовать можно?

Я кивнул. Он собрал горсть, закинул в рот… и сморщился всем лицом.

— Кислю-у-щая!

— Зато чистая и жажду снимает.

— Есть можно, — вынес он вердикт, прожевав. — Но малина мне больше нравится.

— Малина всем больше нравится, княже. Только малину ты в лесу ещё поищи, а костяника… вот она, вдоль любой тропы. Голодный будешь и кислой обрадуешься.

Он потянулся за второй горстью… и тут я боковым зрением поймал движение.

В сотне шагов от нас, на прогалине у старой сосны, сидел заяц.

Сидел спокойно, поводя ушами… ветер тянул от него к нам, и учуять нас он не мог. Будь тут Лёва или Ива, зверёк уже висел бы у пояса. Ведь те двое били с такого расстояния не задумываясь. Но мы с Иваном были не они, и это следовало честно признать.

Я тихо взял Ивана за плечо. Он дёрнулся было спросить, но я приложил палец к губам и показал ему глазами на дальнюю сосну.

Всматривался он долго, так долго, что я успел мысленно похоронить зайца от старости. Наконец плечо под моей ладонью напряглось, и по этому напряжению стало ясно, что зверя он высмотрел.

Арбалет я снял со спины и взвёл рычагом, глуша каждый щелчок ладонью. Потом взялся помогать Ивану,