Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

и под перекатом залегала тёмная глубокая яма, и дна её с берега было не видать. Иван с Ильдаром, как выяснилось ещё дома при сборах, плавали оба скверно. Поэтому обоим, вместе с Некрасом, было велено оставаться на берегу.

— А Некрас чего на берегу? — тут же встрял Иван. — Он же взрослый.

— А Некрас будет принимать рыбу, — спокойно ответил я.

Про то, что человеку, которому зимой вскрывали грудь, в холодной воде по горло делать нечего, я вслух говорить не стал. Некрас глянул на меня… понял и промолчал. Свои болячки он на людях обсуждать не любил, и я это уважал.

— А я бы пошёл, — примериваясь к воде, заикнулся было Иван. — Тут же неглубоко.

— Тут неглубоко, — согласился я. — А в трёх шагах яма, дна которой я не знаю. Плавать выучишься, пойдёшь. А пока твоё место на берегу, и место это, к слову, не последнее… без приёмки весь наш труд насмарку канет.

Иван покосился на тёмную воду над ямой, прикинул что-то про себя, и спорить не стал.

В воду пошли четверо. Мы с Ратмиром, крыльями, с клячами в руках, Митрий и Фадей — заводить и держать низ. Вода обожгла, родниковая река, она и в разгар лета тепла не набирает. Заводили от переката вниз, к яме. Нижний шнур с грузилами прижимать ко дну, пальцами ног, верхний, на поплавках, держать поверху, идти ровно, без рывков, мотню пускать по течению…

— Не гони! — покрикивал Ратмир с того крыла. — Нижник у тебя всплыл, вся рыба под шнуром уйдёт!

Первый замёт мы, честно сказать, запороли. Шуму подняли, как стадо лосей на водопое, и в мотне оказалась трава, коряжка, ил… и всего две плотвицы с ладонь.

— Богатый улов, — оценил с берега Некрас. — На уху хватит… правда, если та уха для кота.

Я усмехнулся, поняв, что у Некраса неплохое чувство юмора, которое раньше не замечал.

— Первый блин, — проворчал я и махнул рукой. — Рыба выше ямы стояла, мы её топотом угнали. Сейчас дадим ей вернуться и зайдём с ума, а не с топота.

Переждали, покурили бы… да нечего. Второй замёт повели от ямы, уже тихо и широко, полукругом сводя крылья к песчаной отмели. И вот тут мотня ожила. Заходила, забилась тугими толчками, и по рукам, через шнур, пошла дрожь, от которой у любого рыбака сердце начинает стучать чаще… хоть в пятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.

— Есть! Пошла-пошла-пошла! Крылья своди! Низ! Низ держи!

На отмель мы выволокли живое серебро. Щука в локоть, с оскаленной пастью. Окуни-горбачи, полосатые, растопырившие колючки. Плотва вперемежку с подлещиками, пара голавлей с медным отливом.

Мальчишки на берегу забыли про всё. Иван ловил руками скачущую по песку плотву и хохотал, Ильдар ухватил было щуку поперёк — та извернулась и ушла бы в воду, если бы он не накрыл её всем телом, засыпав песком себя и её.

— Куда рыбу мнёшь! — страдал над ними Некрас. — В корзину её, в корзину! Да не за жабры щуку, за глазницы бери, пальцы ей в пасть не суй… эта дура тебе их до кости пропашет!

Считать улов взялся Иван. И вышло у него следующее: щука одна, окуней двенадцать, плотвы два десятка с лишком, подлещиков семь, голавлей два. Некрас тут же отобрал часть покрупнее и принялся присаливать в лубяном коробе: «на завтра, в лесу запас карман не тянет». Остальное пошло на уху.

Пересчитали, пересыпали в садок, отпустили мелочь… Иван, к слову, отпускать мелочь поначалу отказался… как это, добычу и обратно? Пришлось объяснить, что мелочь — это завтрашняя крупная рыба. Река не амбар, она живая, и брать у неё надо так, чтобы было, что взять через год.

— Это как с податями, — вдруг сказал Иван, глядя, как плотвичка удирает в глубину. — Ощера говорил… если с мужика последнее содрать, на другой год драть будет нечего.

Мы с Ратмиром переглянулись.

— Именно так, княже, — сказал я. — Один в один.

Ответ на своё «зачем» он выговорил только что сам, вслух, стоя над садком с рыбой. Услышать себя ему ещё предстояло, и торопить это дело я не собирался.

Уху варили всемером, и варку эту я вёл как урок, потому что дело тут тонкое и вранья не терпит.

— Смотрите, ватага. Есть рыбный суп — это когда в котёл валят всё, что под руку попалось: крупу, репу, капусту, рыбьи хвосты. Сытно, спору нет, только зовётся оно супом. А уха — дело особое. В неё, кроме рыбы, воды, луковицы и соли, класть ничего нельзя. Вся сила у неё в наваре.

Сперва в холодную воду пошла мелочь, плотва да окуньки, потрошёные, но целиком, с головами и хвостами. Выварили их до того, что рыба стала расползаться от одного касания ложки, и вынули вон. Точнее, отдали Некрасу, который заявил, что у него в хозяйстве ничего не пропадает, и уволок разварыш в свою миску. В процеженный навар легли уже куски благородные: звенья щуки, голавль, подлещик, целая луковица, соль и щепоть перца горошком из моего дорожного запаса.

— А теперь глядите оба. Главное таинство.

Я выхватил из костра уголёк, дал ему секунду отгореть и макнул в котёл, и зашипело.

— Это зачем⁈ — хором спросили Иван с Ильдаром.

— Уголёк дымком отдаёт и горечь болотную забирает, если рыба тиной припахивает. Старики так делают, а старики в еде понимают побольше нашего. И последнее…

Я плеснул в котёл чарку хлебного вина. Ратмир одобрительно крякнул.

— А это зачем⁈

— А это, ватага, чтобы уха была ухой, а не рыбной похлёбкой. Так полагается.

(От авторов: уха, как чистый рыбный навар без круп и овощей, окончательно отделилась от «рыбных штей» в русской кухне позже, но сам принцип двойной и тройной ухи — когда навар варится в несколько закладок, от мелочи к благородной рыбе, — рыбацкая практика очень давняя. Чарка вина в котёл и притушенный уголёк — живые артельные обычаи волжских и северных рыбаков.)

Разлили по мискам. Мальчишкам я вместо хлебного вина налил по чарке виноградного, разбавленного… спаивать наследника державы в мои планы не входило. Иван выпил до дна. Если я правильно понял, это впервые, когда ему налили алкоголь официально.

Взрослые же выпили всё как полагается, молча, под первую ложку. С котлом, ясное дело, не