Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Первым опомнился Фадей, он метнулся к сосне. За ним сорвались все разом, толкаясь и роняя сухари. Олень взвился и, клянусь, он показал нам язык, вильнул задницей и ушёл в кусты одним прыжком.

Тишина на поляне стояла долгая. Фадей так и застыл у сосны с луком в руке, Иван держал арбалет, который даже взвести не успел.

— Ушёл, — зачем-то сказал Ильдар.

— Да что ты говоришь, — отозвался Некрас и сел обратно к салу.

Доели мы уже с луками на коленях и, разумеется, больше никто на поляну не вышел. Правда из пазов арбалетов болты убрали, как говорится, от греха подальше.

Обратно поворачивали уже за полдень; да, не с пустыми руками, глухарь оттягивал мешок, но настроение у ватаги было кислое. Иван шёл и вполголоса эмоционировал на счёт упущенного оленя…вот если бы лук был при нём, вот он бы тогда… Ильдар поддакивал. Митрий помалкивал, но по лицу было видно — и у него рогач стоит перед глазами.

И тут Фадей вскинул руку.

Все встали, как вкопанные… вот это уже без напоминаний, наука пошла впрок. Фадей медленно, одним текучим движением, вытянул стрелу и положил её на тетиву. Мы сделали то же самое… я и Митрий — луки, мальчишки — арбалеты, всё сделали крайне тихо, без единого щелчка. Ратмир перехватил рогатину.

Фадей показал два пальца, потом наклонил ладонь. После чего мы обогнули раскинувшуюся вербу шагом цапли… и увидели его.

Козёл. Тот ли, чей след мы читали с утра, другой ли — было уже не важно. Рогач, с ладными вилками на голове, стоял боком в десятке шагов и тянул губами лист с ветки.

Никто не командовал. Ни слова не прозвучало. Просто в один вздох ударили тетивы и щёлкнули арбалеты… и у зверя не осталось ни единого шанса. Стрелы и болты вошли кучно, по передней лопатке, по шее… Он умер раньше, чем понял, что умирает. Ноги держали его лишнее мгновение, потом подломились разом, и козёл лёг в траву, как подкошенный.

Мы подошли. Ватага молчала… но это было уже другое молчание, не то, что после оленя.

— Все попали, — Фадей обошёл тушу кругом, считая. — Вот же… все до единого. И княжий болт тут, и твоя, воевода, под лопаткой сидит.

— За оленя посчитались, — выдохнул Иван.

— Лес взял, лес и отдал, — сказал Ратмир. — Так оно всегда.

Дальше пошла работа, и я раздал её сразу, пока восторги не расползлись.

— Митрий, Иван, Ильдар, козёл ваш. Разделывать по всей науке, как зайца, только тут работы вдесятеро больше. Митрий старший. Шкуру снять целой, она добрая.

— А ты? — спросил Иван, не став спорить. Было видно, что заниматься разделкой ему не по нраву, но охотничий азарт ещё не выветрился.

— А я глухарём займусь. Птица — работа отдельная.

Ратмир с Некрасом и Фадеем взялись за костёр… и не за простой. Потому что есть у охотников закон, который я нарушать не собирался. Свежую печень едят у туши, в тот же час. Печень да толстый край (спинная мякоть вдоль хребта) — мясо, которое зверь не успел натрудить за жизнь… самые сладкие куски, и до лагеря они ждать не должны.

Через час на углях шипели прутья с печёнкой, присоленной крупной солью, а следом легли пластины толстого края. Мальчишки, перемазанные по локоть и гордые до невозможности, сидели вокруг огня и ждали, сглатывая.

— Горячее, — предупредил Некрас, раздавая прутья.

Куда там. Иван обжёгся, зашипел, перекинул кусок с ладони на ладонь… съел и замер.

— Это… — он поискал слово. — Это вкуснее всего, что я ел.

— Это, княже, печень зверя, которого ты сам добыл, — по-доброму сказал я. — Такая еда всегда сытнее и слаще приходится.

Толстый край доели в полной тишине, если не считать урчания. Я жевал и думал, что в моём прошлом мире за такое брали бы в хороших местах втридорога… и, к слову, брали бы за дело.

В лагерь возвращались уже под вечер, гружёные, как купеческий обоз. Козла несли разобранным, на жердине и в мешках, шкуру Митрий скатал и увязал отдельно.

Вечером я разрешил парням отметить добычу, и им налили по полкружки виноградного. Заслужили, по-настоящему заслужили, тут даже строгий дядька во мне промолчал.

С мясом поступили по уму, на два дня вперёд. Часть Некрас густо просолил и уложил в лубяной короб, перекладывая куски крапивой. Остальное порезали пластами и развесили над дымом на рогульках… не коптить всерьёз, на это дольше времени, а подвялить и обкурить, чтобы дорогу выдержало. Костёр на ночь зарядили гнилушками, и дым стоял над рогульками до утра, отгоняя заодно и гнус, и всякую летучую дрянь, охочую до чужого мяса.

Посидели в этот раз тихо и без песен. Взрослым я налил хмельного по чарке, вели разговоры вполголоса… огонь, река. Одним словом — Ляпота.

Мальчишки клевали носами уже к концу ужина, день на ногах, по лесу, с ношей… такое и взрослого выматывает.

Перед сном я погнал всех к реке, смыть пот. Вода ночью обжигала. Иван ухал и ойкал на всю Пахру (река), Ильдар молча терпел, Митрий плескался, как утка. Зато в шалаш все заползли чистыми и уснули раньше, чем легли.

Утром нам предстояли сборы. Но сперва… зорька.

Поднялись в серых сумерках, до солнца, и спустились с удочками к яме. Утренний клёв дело святое, и река нас не обидела. За час натаскали десятка полтора полосатых окуней. Иван взял четырёх и каждого выводил с воплями, распугивая рыбу на версту… но брала она всё равно. Утро такое было.

А потом мы начали разбирать.

Шалаш я велел оставить как есть: добрый дом в лесу лишним не бывает, случится кому заночевать и помянет нас добрым словом. Кострище залили и заложили дёрном. Попоны скатали, котёл отскоблили от копоти песком, бредень просушенным свернули в скатку. Дальше пошла погрузка, и это отдельная наука, которую мальчишки тоже прошли руками. Вьючную лошадь грузят, по весу на обе стороны, мясной короб и связки вяленого в середину, котёл и топоры поверх, шкуру, под самую увязку, и всё перетянуть так, чтобы на рыси не ёрзало и не било лошадь по бокам. Иван и Ильдар сами затягивали узлы под приглядом Фадея и дважды перевязывали, пока тот не кивнул.

Окуней нанизали на кукан и повесили в тени, под рогожу. Глухарь поехал у меня на седле.

Кони