Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

застоялись за четыре дня и шли домой охотно, сами прибавляя шагу. Дорога назад всегда короче, к вечеру за деревьями показались стены Александрийска, и над банной крышей уже стоял столбом дым. Богдан, душа хозяйственная, всё рассчитал по дням.

Во дворе нас встречали. Дворня сбежалась смотреть на добычу и нам было, чем похвастаться.

Рыбу и мясо я передал Нуве. Та приняла короб, заглянула, повела носом и улыбнулась, после чего велела мужикам тащить всё в дом.

А потом, пока никто не видел, я поймал у сеней Олену и шлёпнул её пониже спины. Она вскрикнула, крутанулась… и одарила меня такой многообещающей улыбкой, что усталость с меня сошла, как вода с гуся.

— Баня готова, — только и сказала она. — Идите уже, охотники… от вас дымом на всю округу.

И через час мы тем же составом отмокали в бане.

Парились по-мужски, всерьёз. Ратмир хлестал Некраса так, что тот покряхтывал от удовольствия, Митрий поддавал на каменку, Иван с Ильдаром устроили состязание, кто дольше высидит на верхнем полке… проиграли оба, вылетели в мыльню друг за другом, красные, как варёные раки.

Когда все в очередной раз ушли в парную, я придержал Ивана за плечо.

— Погоди-ка. Разговор есть.

Он опустился на лавку напротив, завернувшись в простыню, и по тому, как у него подобрались плечи, я понял, что он догадался, о чём пойдёт речь. Наверное, ждал даже.

— Ну что, княже, подумал, зачем я тебя повёл на охоту?

Иван поднял на меня глаза и посмотрел серьёзно.

— Подумал, — он помолчал, собирая слова, и заговорил. — Я ведь раньше и не задумывался, откуда еда берётся. Вернее, я знал, откуда, — поправился он и я кивнул. — А её, выходит, вот эдак добывают. Цельный день ногами по лесу, и ещё неведомо, добудешь ли. И дрова кто-то валит, сушит да колет, и воду от реки носит, и кашу с рассвета варит. За всякой малостью, которую мне подают, стоит живой человек, Дмитрий Григорьевич. Мы четыре дня так пожили и умаялись до костей, а он всю жизнь так живёт, каждый божий день до самой старости. Раньше я цену всему в деньгах считал. А она, оказывается, совсем другим меряется.

Я слушал и молчал. Ответ вышел верный до последнего слова. Такому по книгам не выучишься, такое берётся только собственной спиной.

— Добро, — сказал я. — Теперь второе. Я вам всю дорогу твердил про ватагу и про то, что в ней все равны и работают все. Это-то тебе зачем было?

Тут он задумался сильнее прежнего.

— Затем, — медленно начал он, — что в ватаге никто не лишний. Всякий своё умеет, и убери одного — сразу дыра. Кабы не Митрий, нас бы гнус живьём съел, да и козла мы бы при разделке изгадили. Фадей и след прочёл, и коней уберёг. Некрас нас всех кормил, а сам в воду не полез, потому что ты его не пустил, и я теперь понимаю почему… — Иван сбился, поняв, что ходит рядом, но нужной мысли, которую я хочу от него услышать, ещё не сказал. Махнув рукой, он начал заново. — Я лучше по-другому скажу. Я про Митрия раньше как думал, что дружинник, твой человек, и весь сказ. А он сам по себе человек, отдельный, со своей головой. Он умеет вдесятеро против моего, важности в нём ни на грош, и меня же учил без единой насмешки. Я его в лесу слушался, и приказ твой тут вовсе ни при чём. Он дело говорил, потому и слушался. — Иван нахмурился, доводя мысль до конца. — Выходит, людей считать надо по тому, что они умеют и делают. У костра это сразу видать… а в палатах боярских разглядеть мудрено, там на всех шубы одинаковые.

Он выговорился, перевёл дух и посмотрел на меня почти с испугом. Я же протянул руку и потрепал его по мокрому затылку.

— Ответ принят. Оба ответа принял.

— А ещё поедем? — тут же оживился он и подался вперёд.

— Поедем. Непременно, только потом.

Иван просиял и умчался в парную, а я остался сидеть в мыльне и думать о том, что дело у нас, похоже, стронулось с места. Целиком такие дела за четыре дня не делаются, тут годы нужны и не одна ещё охота. Но зарубка на мальчишке легла глубокая, а я по себе знал, что глубокие зарубки держатся всю жизнь.

Ужинали всем домом, шумно. Мальчишки в лицах показывали оленя и наперебой хвалили козла; Ива слушала, задрав подбородок, и делала вид, что ей ничуточки не завидно. Получалось у неё плохо.

А потом дом угомонился, и я поднялся к себе.

Олена пришла раньше обычного. Тихо притворила дверь, присела на край постели… и я сразу почувствовал, что она какая-то не такая. Смущённая, что ли.

— Ты чего?

— Да я… — она отвела глаза и сказала куда-то в сторону окна, — ты не серчай нынче. Дни у меня начались. Женские.

Сказала и залилась краской, будто в чём провинилась. Я притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Нашла в чём виниться. Иди сюда просто так.

— Просто так я умею, — она оттаяла разом, толкнула меня на живот и села рядом. — Лежи давай, охотник, спину твою промну.

Руки у неё были сильные, она мяла мне плечи и спину с маслом, в котором пахли какие-то травы.

Силы на большее у меня, к слову, были. Честно были. Но под её ладонями день начал расплываться, и я уснул раньше, чем она закончила с плечами.

И это, скажу вам, был очень правильный конец очень правильных четырёх дней.

* * *

На следующий день я наведался к Леонардо. Поздоровавшись с ним, я попросил рассказать, как у него дела обстоят.

— Дмитрий, я три дня ходил на уроки к Фёдору.

— И как?

— Учит он хорошо, понятно учит, я записал многое. Только вот… — Леонардо подался вперёд, упершись локтями в колени. — Рисует он на доске сердце и говорит: тут четыре камеры, отсюда жилы выходят, сюда кровь идёт. А откуда он это знает? Я спросил у него, и получается, что всё, что он говорит, с твоих слов. — Он сделал паузу. — А ты откуда знаешь? Я хочу поглядеть сам, своими глазами. Мне нужно… — он замялся, подбирая русское слово, и выговорил. —