Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Хорошее у мальчишек настроение, — невинно заметил Ратмир, глядя на поплавок.

— Воздух тут целебный, — в тон отозвался я.

— Оно и видно. Фадей вон тоже… надышался.

Я покосился на него. Ратмир сохранял каменное выражение лица, но в углах глаз пряталась усмешка. Ладно… от этого не убудет.

Понимал ли я, что несколько превысил свои… скажем так, полномочия дядьки при Великом князе? Понимал. Узнай об этой кружке Мария Борисовна, то выслушивать мне пришлось бы долго и на повышенных тонах. Но я понимал и другое. Сейчас, у этой реки, происходило то, ради чего всё затевалось. Как я и сказал, Иван должен видеть в простолюдинах — людей.

К лагерю вернулись на закате, с тремя куканами и обгоревшими носами.

За ужином я старательно делал вид, что не замечаю ни излишне громких голосов, ни того, как Иван дважды принимался хохотать над шутками, которых никто не говорил. Некрас с Фадеем переглядывались, но помалкивали…

Через час князя начало клонить. Он ещё держался, таращил глаза и уверял, что «ни капельки не устал», а потом сдался и уполз в шалаш. Ильдар последовал за ним почти сразу.

Митрий силился остаться со взрослыми. Сидел у костра прямой, как копьё, и всем видом показывал, что уж он-то… не мальчишка, ему с нами положено.

— Митрий.

— Я не устал, воевода.

— Верю. А завтра на зорьке твоя очередь у котла… и каша, имей в виду, подгореть права не имеет. Некрас вон только и ждёт. Иди спать.

Крыть было нечем. Он поворчал под нос и ушёл.

Вот тогда ко мне и подсел Ратмир.

— А может… — он выразительно поглядел на вьюк, где ждала своего часа баклага с хлебным вином, — и мы немного расслабимся? Ватага-то умаялась.

Я посмотрел на него. Потом на Некраса… тот с неописуемым усердием мешал угли и ничего, ну совершенно ничего не слышал. Фадей у коновязи внимательно изучал звёзды.

— «Артисты», — подумав усмехнулся я, а вслух произнёс:

— Наливай!

Выпили по одной, под нажаренную на углях свежепойманную рыбу. Выпили по второй. Разговор пошёл свободный. Ратмир вспоминал, как они с Воиславом в первый год у меня волков по насту гоняли; Некрас, как Глав в Москве учил ходить незаметно, а он на первом же деле уронил на себя бочку. Причём пустую…

— Полная бы, — пояснял он под общий смех, — хоть не загремела бы так.

Фадей больше слушал и подливал, а смеялся так заразительно, что смеяться начинали и те, кто самой шутки не расслышал.

А потом Ратмир, глядя в огонь, сказал.

— Спел бы кто, что ли. Под такой вечер — грех не спеть.

И затянул сам… старую, служилую, из тех, что тянут вполголоса у любого костра от Суры до Москвы. Голос у него оказался неожиданно ладный. Некрас подтянул. Песня была длинная и печальная, как все здешние песни… про службу, про чужую сторону, про долгую дорогу и про то, что дом далеко.

Спели, потом помолчали. И тут Ратмир повернулся ко мне.

— Теперь ты, воевода. Не отпирайся. Я слыхал, как ты в кузне под молот напеваешь. Есть у тебя песни, по лицу вижу.

Есть, Ратмир. Ох, есть… ты бы знал, сколько их у меня есть и откуда.

Я отхлебнул, помолчал, прикидывая. Многое из того, что пелось в моей прошлой жизни, тут не споёшь, не поймут ни слов, ни ладу. Но были песни… были такие, что ложились на этот век, как влитые. Их я потихоньку и переиначивал под здешний лад, где слово заменишь, где строй, и в принципе должно было получиться неплохо.

В общем, приняв на грудь, я запел.

Ой, то не вечер, то не ве-е-чер…

Мне малым-мало спало-о-ось…

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиде-е-лось…

Мужики притихли разом. Некрас перестал мешать угли и так и застыл с палкой в руке. И было в ней всё, что надо служилому человеку… и сон, и недобрая примета, и конь вороной, и буйна голова, которой падать…

Спел и на поляне повисла такая тишина, что было слышно, как в яме плеснула рыба.

— Ещё, — удивленным голосом попросил Некрас.

Вторую я взял из тех, что переиначивал давно, ещё в Курмыше. И под здешний лад она легла так:

Чёрный ворон, что ж ты вьё-ошься

Над моею голово-о-ой…

Ты добычи не дождё-ошься,

Чёрный ворон, я не тво-о-ой…

Вот эта пробрала уже всерьёз. Ратмир опустил голову и слушал, катая желваки. Фадей замер, покачал головой и снова разлил по чаркам вина. Для них эта песня была не красивым словом… каждый из сидевших у костра видел над собой того ворона, и не раз, и знал, каково это… отвечать ему «я не твой».

На втором заходе они начали подтягивать. Сперва Ратмир стал напевать, потом Некрас… и к концу мы пели уже вчетвером, вполголоса, в самую темноту над рекой.

Третью я дал им отдышаться и завёл повеселее… свою, самодельную, которую сложил когда-то в дороге, переиначив з полузабытое.

Про ночное поле да коня, про то, как едет человек степью, а над ним звёзды, и вся земля перед ним… его и не его разом. Слова были простые, склад нехитрый, зато подхватывать её было легко… и её подхватили с первого же повтора. Даже Фадей осмелел и вывел пару строк в голос.

— Откуда песни, воевода? — спросил Ратмир, когда допели. — Сколько живу… ни одной не слыхал. А будто век их знаю.

— От одного человека, — ответил я, глядя в огонь. — Далеко отсюда. Его уже нет.

И ведь ни словом не соврал. Того человека… токаря и бывшего фельдшера из другого тысячелетия ДАВНО НЕТ. Остался я…

— Царствие ему небесное, — серьёзно сказал Ратмир и перекрестился. — Добрые песни складывал.

— Добрые, — согласился я.

Костёр догорал. Из шалаша доносилось сопение на три голоса. Я подкинул в огонь пару сучьев и подумал, что день прошёл правильно. Иван за весь вечер ни разу не спросил своё «зачем»… а это верный знак, что ответ уже начал в нём складываться сам. Дойдёт до дома, проверим.

Впереди у нас оставалось ещё два дня. И я очень рассчитывал, что за