Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Уха вышла… ну, скажу без ложной скромности… княжеская. Крепкая, прозрачная до самого дна миски, с лёгким дымком. Иван обжигался, дул, но ложку от миски не отрывал. Ильдар молча выхлебал две миски и посмотрел на котёл с такой надеждой, что Некрас без слов налил ему третью.

— В Кремле такой не подают, — выдал наконец Иван, отдуваясь.

— В Кремле, княже, реки под боком нет. И главной приправы нет.

— Какой?

— Той, с которой ты сегодня с бреднем по берегу набегался… вот её самой.

Через час, дав ухе улечься, мы вооружились удочками и пошли вверх по течению. Рогатину, арбалеты и луки само собой, взяли. Порядок в лесу один — снасть в руке, оружие под рукой.

Удилища вырезали ореховые, лёгкие, снасть у нас была моя, курмышская. Крючки с заусенцем, кованые, леска из кручёной шёлковой нити. На наживку наловили кузнечиков, благо по нагретой траве их прыгало без счёта, да короед из-под коры.

Мальчишек я нарочно оставил одних у ямы, ниже большой ивы. Сами же мы поднялись выше по течению, шагов на две сотни, за ивняк… с глаз долой, но не из виду. И сквозь редкие ветки их бережок просматривался неплохо.

И началось.

Мне в тот день везло, как никогда… бывает такое на рыбалке: чем меньше тебе надо, тем жаднее берёт. Голавль хватал кузнечика с поверхности, взаглот, гнул ореховое удилище в дугу… следом села плотва, за ней окунь, подлещик, потом снова голавль… Я едва успевал наживлять. Ратмир поглядывал на мою кукан-верёвку с растущим уважением и лёгкой завистью.

— Везучий ты, воевода.

— Место такое. Струя под тот берег бьёт, корм несёт… вся рыба тут и столуется.

Мы помолчали, следя за поплавками из гусиного пера. Потом Ратмир, не поворачивая головы, спросил.

— Дозволь спросить, Дмитрий… а на что тебе всё это? Ну, вот это всё, — он повёл подбородком в сторону мальчишек. — Не про рыбу же ты сюда шёл. И не про зайца.

Я подсёк, снял с крючка очередную плотвицу, пустил её на кукан. Подумал… а почему бы и не сказать, как есть. Ратмиру можно.

— Иван правит людьми, которых в глаза не видел, — сказал я. — Для него каша сама заводится в горшке, рубаха сама стирается, а дрова сами складываются у печи. Он не злой и не глупый, он просто так живёт с рождения. Между ним и его землёй стена, и с каждым годом она выше. Я хочу, чтобы он хоть раз узнал, почём дрова. Чтобы своей спиной узнал, а не со слов. Это раз, — сказал я, закидывая снасть в воду.

— Это раз, — кивнул Ратмир. — А два?

— А два… вон оно, у ивы сидит, — я кивнул на три фигурки у ямы. — Ты как никто другой знаешь, что в хоромах дружбы не бывает. Там свита бывает. Дружба заводится у одного котла, когда вы оба мокрые, злые и надо решать, кто идёт за хворостом. Я хочу, чтобы князь запомнил этих двоих людьми, а не свитой. И пусть Митрий не их порядка, но важно, чтобы Иван увидел в нём человека.

Ратмир помолчал, глядя на воду. Поплавок у него дёрнулся, он подсёк… пусто. Перенаживил, забросил.

— Правильно ты всё придумал, — задумчиво сказал он. — Я ведь хорошо помню, как холопом к тебе попал. С нижегородского торга. И кем стал… сотником кремлёвской стражи. Так вот, за всю мою жизнь я не слышал ни от кого из служивых, чтобы с ними, как ты со мной у воды, кто-то сидел и разговаривал.

— Мы друзьями стали, Ратмир, — сказал я. Посмотрев на мальчишек, добавил: — Вот и посмотрим, что из этих вырастет.

— Доброе вырастет, — убеждённо сказал он. — Моего бы Бориску кто в его годы так в лес сводил… глядишь, дури бы меньше было. Подрастёт — сам сведу. По твоему образцу.

— Своди.

Он кивнул, и мы опять замолчали.

А я поглядывал сквозь ивняк на мальчишек.

Дела у них шли… по-разному у них шли дела. Митрий таскал рыбу одну за другой. Он этим делом когда-то кормил семью, и руки о том помнили. Семен его у Девичьего поля за этим делом и застал.

У Ильдара шёлковая нить захлестнулась за куст, он дёргал и путал ещё хуже… Митрий отложил своё удилище, подошёл, присел рядом и стал распутывать, что-то показывая. Как перехватить, как вести из-под руки, чтобы за спиной не цепляло. Иван сидел чуть в стороне над своим поплавком.

Разговор между ними шёл, но шёл он со скрипом. Каждый следил за собой и помнил, кто он такой и рядом с кем сидит. Вежливость соблюдалась, но я не за этим вытащил Ивана и Ильдара сюда.

Поглядел я на это дело, подумал и махнул рукой на приличия. В конце концов, Ивану тринадцать, а деды его в эти годы сидели на пирах наравне со взрослыми, и никого подобное не смущало.

— Фадей.

Молодой дружинник оказался рядом раньше, чем я договорил его имя.

— Возьми флягу с вином, с виноградным, что мы для мальчишек брали. Отнеси Митрию. Скажешь ему, что даёшь от себя, тайком, будто стянул у старших, пока никто не глядит.

— Митрий не поверит.

Немного подумав, я понял, что Фадей прав.

— Тогда накажи ему строго-настрого, чтоб Ивану с Ильдаром он про мой приказ не проговорился ни единым словом и намёком тоже. Пусть это будет их собственная тайна на троих. Тайна, Фадей, сближает людей крепче всякого родства.

— Много нести-то? — деловито уточнил Фадей.

— На пол… — я осёкся и прикинул заново. — Нет, по кружке каждому, и ни каплей больше. С кружки они не опьянеют, зато языки развяжутся.

— Сделаю, — пообещал Фадей и заулыбался во всю ширину лица, из чего я заключил, что роль похитителя фляги будет исполнена с блеском.

Он ушёл вдоль берега, помахивая флягой на ходу, а я вернулся к своему поплавку и стал ждать, что из этой затеи выйдет.

Долго ждать не пришлось. Часа не прошло, как с другой стороны ивняка мы увидели совсем иную картину. У ямы стоял хохот… в голос, на всю реку. У Ильдара сорвался голавль, прямо у берега окатив его хвостом… и ржали все трое, причём Ильдар громче всех. Иван что-то рассказывал, размахивая удилищем так, что дважды чуть не снёс шапку