Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

эти два дня трое парней окончательно забудут, кто из них кто. Забудут ненадолго, само собой. Жизнь напомнит быстро, у неё это отработано… но человек, который хоть раз забыл про чины у одного костра… он устроен уже иначе. Он потом всю жизнь помнит, как воевода Строганов водил их на охоту. Иногда этого достаточно, чтобы через двадцать лет не подмахнуть одну лишнюю грамоту.

Далеко загадываю? Далеко. Такое уж у меня ремесло… всё, что я тут строю, строится не на год.

Глава 23

На третий день мы пошли за настоящим зверем. Причём пошли пешими, коней оставили в лагере, по лесу верхом за козой не находишься. Собирались по-охотничьи, налегке. Луки у меня, Фадея и Митрия, арбалеты за спинами у Ивана с Ильдаром, рогатина одна, у Ратмира… на всякий, так сказать, лесной случай, который лучше бы не наступал. Ножи у всех, топорик у Митрия за поясом, моток бечевы. В заплечный мешок Некрас уложил перекус: сухари, шмат сала, вяленое мясо да флягу с водой.

— А лагерь? — спросил Иван, оглядываясь на шалаш. — Без пригляда бросим?

— А что в нём брать, княже? Котёл закопчённый да лапник? Зверь кашей не интересуется, а людей тут на день пути нет.

Про то, что в трёх верстах вокруг нас стоит кольцом два десятка моих людей, я говорить не стал. Мальчишки должны были думать, что мы тут одни. В этом была половина всей затеи.

Первым делом Фадей повёл нас вниз по берегу, к сырой ложбине, где, по его словам, зверь должен ходить на водопой. И чутьё его не подвело. Уже через полверсты он присел на корточки, поманил нас рукой и показал на землю у самой воды.

— Вот, глядите. Коза на водопой ходила. Этой ночью по росе тут была, — он провёл пальцами по земле, — у следа края ещё не оплыли.

На влажном иле отпечатались острые двойные копытца, вдавленные глубоко, до самой воды. Иван присел рядом и уткнулся в них чуть ли не носом.

— А почему коза? Может, и козёл.

— Может, и козёл, — спорить Фадей не стал. — Отпечаток некрупный, зато глубокий, стало быть, зверь сытый и в теле. Пойдём по нему потихоньку, найдём лёжку и будет нам мясо к вечеру.

— А куда он ушёл, ты по чему узнаёшь? — не унимался Иван. — Грязь и грязь.

— По самому копытцу, княже. У него рожки (кончики) в носке врозь расходятся, вот сюда гляди, — Фадей провёл пальцем над следом. — Куда острия смотрят, туда зверь и пошёл.

Вскоре мы выдвинулись. Впереди Фадей, который читал следы, за ним мальчишки, а мы разошлись цепью, держа под контролем пространство впереди и по центру, где шли Иван и Ильдар.

Двигались молча, скрадывающим шагом, и недавняя наука с зайцем тут пригодилась. Иван ступал с носка сам, замирал по каждому знаку и напоминаний уже не требовал. Разумеется, не всё у него получалось, но он старался.

Глухаря мы подняли часа через полтора, на брусничнике, и подняли по чистой случайности, потому что он сам себя выдал. Здоровенный петух, чёрный с сизым отливом по шее, разгуливал по ягоднику шагах в тридцати от нас, склёвывал что-то с земли и был занят собой до полного забвения всего прочего. Ветер держался нам в лицо, шли мы тихо, и птица нас попросту проспала.

Я поднял руку, останавливая ватагу, и медленно потянул стрелу из тула. Срезень, с широким плоским наконечником — по птице самое то. Тридцать шагов по стоячей цели, это расстояние, на котором стыдно промахиваться человеку, которого учили лучшие стрелки двух берегов Суры.

Тетива тенькнула. Глухарь подпрыгнул, ударил крыльями… и завалился в бруснику.

— Есть! — шёпотом заорал Иван, если так вообще можно… но у него получилось.

Птица оказалась знатная. Фадей прикинул на руке и уважительно цокнул.

— Фунтов десять, не меньше. Старый петух… его варить долго придётся.

— Разберёмся, — сказал я, приторачивая добычу к мешку. — Идём дальше, след стынет.

След вёл нас через сосняк, забирая от реки в глубину, и вёл удачно: ветер всю дорогу дышал нам в лицо. Фадей постоянно проверялся. То травинку подбросит, то палец обслюнявит и поднимет. Иван на третий раз не выдержал и спросил — зачем? Фадей объяснил, что у козы нос вперёд глаз работает, идти надо так, чтобы твой дух за тобой стелился, а не перед тобой бежал. Пойдёшь по ветру и зверя не увидишь никогда, он тебя за версту учует и уйдёт лёжа, тишком, ты и не узнаешь, что он тут был.

Вскоре я увидел своих воинов из оцепления.

На дальней опушке, у выворотня, что-то шевельнулось. Я скосил глаз и увидел двоих. Это было кольцо охранения… получалось, что мы зашли дальше, чем я рассчитывал.

Ратмир увидел их на вздох позже меня, Некрас следом. Оба даже шага не сбили. Мальчишки, слава Богу, смотрели под ноги, на след.

Я поднял ладонь, будто поправляя ремень мешка, и коротко махнул от себя: «сгиньте». Опушка опустела… беззвучно, словно там никого и не было. Приятно, когда твоё серебро, вложенное в людей, вот так возвращается.

— «Пусть парни думают, что мы одни, — усмехнулся я про себя. — Одни посреди дикого леса, сами по себе. Так оно честнее выходит… даже если это честность с двойным дном».

К полудню ноги запросили роздыха, а животы своего. Мы вышли на сухую поляну с малинником по краю, и я объявил привал.

Расположились по-людски. Оружие составили в козлы у сосны; луки, арбалеты, рогатину шагах в пяти от расстеленной рогожи, чтобы не мешалось, и чтобы никто на снаряжённый арбалет локтем не сел. Некрас нарезал сала, разложил сухари, пустили флягу по кругу.

И вот тут на поляну вышел олень.

Не вышел даже… выпрыгнул. Молодой рогач перемахнул малинник и встал посреди поляны, шагах в двадцати от нас, красивый до неприличия. Встал и смотрел.

— «Сука! — мысленно выругался я. — Да он над нами издевается!» Мне показалось, что он нам даже зубы показал, только ржать не стал.

Семь охотников с набитыми ртами смотрели на него, а он на нас… и всё наше оружие в пяти шагах, у сосны, составленное аккуратными козлами.

Есть в моём прошлом мире такая штука… закон подлости. Здесь про него не слышали, но работал он тут исправно