Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

куда его позвали. Позвали при людях, обозвав холопом. Не выйти он не мог, его бы после этого в дружине перестали за человека держать. А что Ильдар болен ревностью… в этом Митриевой вины нет. У Ильдара своя голова на плечах есть.

— Взять его велел мой сын, — голос Марии поднялся на полтона, — Великий князь. А ты перечил ему во дворе, при всех. Теперь хочешь, чтобы и я приказ Ивана в пыль растёрла? — Она сделал паузу. — Чтобы я попрала честь своего сына? Нет, Дмитрий, кто-то должен быть наказан. И Митрий подходит для этого лучше всех.

— Нет.

— Ты решил со мной спорить? Перечить моей воле?

Мне так и хотелось спросить: «А что, если так?». Прямо вот вертелось на языке. Но утром я уже наговорил лишнего при князе, и второй раз топтаться по границе между личным и государевым было нельзя.

Чтобы успокоиться, я сосчитал про себя до пяти и сел на лавку напротив.

— Маша, вот об этом я и говорю, — надо было менять тему. Так сказать, заговорить её.

— О чём — «об этом»?

— О том, что ты сейчас делаешь. Разбора не было. Вины за Митрием нет, а наказание уже назначено… десяток плетей, потому что так удобнее, и потому что один из драчунов дорог твоему сыну. — Я не стал упоминать, что Ильдар сын мурзы и племянник княгини Шуйской. Мне это было просто невыгодно. — Скажи мне, чем это отличается от боярского суда? Боярин у себя в вотчине так же машет рукой — этого выпороть, того простить. По настроению или по родству, не суть важна… просто по тому, кто ему с утра под руку попался.

Она выпрямилась. Медленно, как выпрямляется человек, которому за шиворот попал снег.

— Ты меня сейчас с кем сравнил, Дмитрий Григорьевич?

— С боярской вольницей, — глаза в глаза сказал я. — С той самой, которую мы с тобой третий год к ногтю прижимаем. Они ведь чем живут? Тем, что закон для них не писан. Что можно холопа запороть, соседскую межу перепахать, купца на дороге тряхнуть… и ничего не будет, потому что своя рука — владыка. А потом ты садишься у окна и назначаешь плети без суда. Одним словом, как они.

Щёки у неё пошли пятнами. Я знал этот признак и знал, что сейчас будет либо крик, либо кружка в мою голову…

— Да как ты…

— Погоди, — я поднял ладонь и сам сбавил тон. — Погоди, Маша. Я не тебя обидеть хочу. Я хочу, чтобы ты услышала одну вещь, которую я давно ношу в голове и никак не доношу. Дай мне сказать до конца, а потом ругайся сколько влезет.

Она, прищурившись, прошипела.

— Го-во-ри!

— Закон, — начал я, — должен быть один для всех. От пахаря до боярина. Понимаешь, о чём я? Сейчас на Руси законов столько, сколько сильных людей. У каждого боярина свой, у каждого монастыря свой, у наместника свой, и все они разные. За одну и ту же вину смерда вешают, сына боярского журят, а с князя вообще никто спросить не смеет. И пока это так, каждый сильный человек в державе знает… ГЛАВНОЕ подняться повыше, а там уже никакой закон тебя не достанет. Отсюда у нас и вольница, Маша, и заговоры отсюда же. Я не пытаюсь сказать, что все они плохие… просто всякий из них с малолетства усвоил простую науку — своим всё сойдёт с рук, надо только вовремя оказаться среди своих.

— И что же ты предлагаешь? — гнев с её лица ушёл, остался прищур. — Боярина за кражу сечь на площади рядом с холопом?

— За воровство курицы нет, конечно. Пусть за неё всякий судит по своему обычаю, — ответил я, хотя, конечно, хотелось равенства и в этом вопросе. Вот только не стоит забывать, что на дворе 15 век. И слово «равенство» здесь не имело справедливой трактовки. И понимал, что за мелкое воровство судить знать ещё не скоро будут. — Я про тяжкие грехи говорю… такие как убийство, измена князю, разбой, поджог. Вот тут спрос должен быть одинаковый и для князя, и для последнего бобыля, и шуба на плечах в этот счёт не должна идти.

— Неслыханное ты говоришь.

— На мой взгляд, ВЕРНОЕ, — выделил я интонацией слово. — Ты вспомни, что попы с малых лет твердят. Человек является на свет голым и ничьим, и душа смерда с душой князя перед Господом одной цены, за обе Христос платил одинаково, на одном кресте, в один день. Отчего же тогда кровь этих душ у нас идёт по разной цене? За убитого смерда вира в рубль, за убитого боярина казнь и родовая война на два поколения. Такой разницы Господь нигде не писал, её выдумали люди, и выдумали как раз те из них, что посильнее.

— Ты богословом заделался, Дмитрий? — она попыталась усмехнуться, но усмешка получилась кривой.

— Я тебе, как лекарь говорю? Я людей резал и зашивал, — я сделал паузу. — Изнутри, Маша, все одинаковые. Кровь, кости, нутро… разница вся в том, в какой семье родиться человеку было дано.

Молчала она долго. Я же в свою очередь не торопил.

— Опасные речи ты ведёшь, Дмитрий, — сказала она наконец. — Знаешь ведь, что опасные. Скажи ты такое на Думе и назавтра против нас поднимутся все боярские рода. Поодиночке их давить можно сколько угодно, покуда каждый тешит себя надеждой, что уж его-то беда обойдёт стороной. А ты хочешь объявить им всем сразу, что они ровня мужику с сохой.

— Я не предлагаю говорить это на Думе.

— Уже хорошо, — она усмехнулась. — Тогда слушай, что я тебе скажу. Думу боярскую я укорочу, тут мы с тобой заодно, и ты это знаешь не хуже меня. Кормления урежу, а суды наместничьи со временем подведу под казну, дай только срок да повод. Но приравнять князя к смерду я не дам, это уже перебор. Княжество стоит на порядке, где всякий сидит на своём месте от самого рождения… одному дано повелевать, другому пахать. Покуда это помнят, в земле мир.

Я выслушал её до конца и спорить не стал.

Возражений у меня набралось много. Только видно было, что рано. Для такого разговора надо ещё расти лет десять… ей, мне, всему