МУР 1951 - Сим Симович

Майя опустилась на матрас, зябко поджав ноги и обхватив колени тончайшими, исхудавшими руками. В полумраке комнаты ее глаза казались огромными черными провалами на белом фарфоровом лице. Девушка медленно оглядела скромное холостяцкое жилище опера: казенный сундук с облупившейся зеленой краской, этажерку с засаленными учебниками криминалистики и стопку загрунтованного картона.

— Вы художник, Алексей? — тихо, с робким удивлением спросила она, кивнув на силуэт мольберта.

— Балуюсь иногда, чтобы руки после фронта не дубели, — сыщик чиркнул спичкой о коробок, зажег фитиль настольной керосинки и прикрутил пламя до мягкого янтарного круга. — Чайник сейчас на плитку поставлю, согреетесь. Хлеб в буфете свежий, сахар пиленый есть.

— Спасибо… — балерина слабо улыбнулась уголками губ, но тут же опустила голову, и плечи ее снова мелко задрожали. — Мне все кажется, что если я закрою глаза, скрипка смолкнет, и в темноте опять раздастся этот мягкий, шуршащий шаг…

Платонов подошел вплотную, накинул ей на плечи свою суконную армейскую шинель, пахнущую порохом, табаком и морозным ветром, и аккуратно подоткнул полы:

— Не смолкнет. Спите, Майя. Просто спите. Я вернусь к утру, и клянусь вам, этот кошмар скоро закончится. Ключ снаружи поворачивать не буду, чтобы в случае чего могли выйти в коридор к соседке, тете Паше. Но пока я не постучу условным стуком — три раза подряд и два коротких — дверь никому не открывать. Даже если председатель райсовета с оркестром заявится. Понятно?

Она молча, послушно кивнула, кутаясь в тяжелое солдатское сукно, словно в спасительную броню.

Спустившись во двор, Алексей задержался у караулки, сунул дежурному сержанту полпачки папирос и строго наказал не спускать глаз со второго этажа. Затем поднял воротник, шагнул в колючую круговерть метели и быстрым, пружинистым шагом направился в сторону Петровки.

В правом кармане кителя лежала завернутая в чистый платок жестяная коробка из-под монпансье с засушенными черными бутонами и открытками. Находка жгла ребра почище раскаленного железа.

В четвертом кабинете следственной части на Петровке, вопреки позднему часу, горел яркий свет.

Когда Платонов переступил порог, стряхивая снег с плеч, картина внутри предстала перед ним почти семейная, если бы не висевшая в воздухе густая, наэлектризованная тревога. За столом под зеленой лампой сидела Вера Шестакова. Она уже сняла форменный китель, оставшись в строгой шерстяной жилетке поверх белой сорочки. Темные волосы были стянуты на затылке простой эбонитовой заколкой, а перед девушкой высилась внушительная стопка процессуальных бланков. Лицо следовательницы выражало ледяное, оскорбленное спокойствие человека, которому нанесли глубокую обиду, но служебный долг заставляет терпеть присутствие обидчика.

В углу у буржуйки дремал Грач, привалившись затылком к выбеленной стене и посапывая сквозь пластырь на разбитом носу. На коленях капитана лежал зачехленный карабин.

При звуке открывшейся двери Вера даже не подняла головы, лишь сухо, одними губами процедила:

— Старший лейтенант Платонов. Надеюсь, ваша подопечная пристроена с должным комфортом и безопасности ее величества солистки ничто не угрожает?

Алексей прошел к столу, снял перчатки и молча, без лишних предисловий опустил перед следовательницей жестяную коробку, раскрыв ее одним щелчком.

— Кончай язвить, Вера Николаевна. Дело есть.

Запах формалина, сухой лаванды и едкого карболового мыла мгновенно перебил табачный чад кабинета.

Грач от этого запаха вздрогнул, захлопал ресницами и мгновенно сбросил сонливость, уставившись на стол единственным здоровым глазом:

— Это еще откуда покойницкой потянуло? Леха, ты чего в морг заглядывал по дороге?

Шестакова осеклась на полуслове. Ее холодная ирония испарилась в долю секунды, уступив место въедливому профессиональному чутью. Девушка взяла со стола пинцет с тонкими браншами, осторожно подцепила засушенный черный бутон и поднесла его к свету настольной лампы.

— Мумификация… — прошептала Вера, и на щеках ее проступила смертная бледность. — Сухая фиксация в парах формальдегида с последующим дублением в карболке. Так обрабатывают анатомические препараты для музейных коллекций медицинских кафедр. Откуда это у вас, Платонов?

— Из гримерки Майи, — Алексей осторожно вынул из коробки сложенные пополам открытки из плотного картона с золотым обрезом и положил их на чистый лист промокашки. — Ей присылали это трижды. Первая роза легла на стул в день убийства Нины Розановой. Вторая — в прошлую пятницу, перед Новодевичьим. Третья появилась сегодня днем. Зверь предупреждает ее. Он выбрал Майю своей финальной, главной партией.

Вера Николаевна медленно подняла глаза на старлея. В ее взгляде не осталось ни капли прежней обиды за дневную перепалку в машине — в нем читалось потрясение пополам с безоговорочным признанием правоты напарника. Если бы не Платонов, балерина сегодня ночью вполне могла оказаться на очередной парковой скамейке.

— Читайте, — тихо произнес Алексей, пододвигая карточки ближе к лампе.

Шестакова взяла из футляра тяжелую круглую лупу в медной оправе, склонилась над текстом, и ее дыхание замерло. Она вчитывалась в фиолетовые строчки медленно, словно пробуя на вкус каждую завитушку и каждый нажим стального пера.

— Невероятно… — заговорила девушка минут через пять, не отрывая взгляда от увеличительного стекла. Ее голос звучал отрешенно, почти благоговейно, как у археолога, нашедшего клинописную табличку древнего царства. — Поглядите на наклон букв, Платонов. Ровно семьдесят градусов, ни минутой больше, ни минутой меньше. В советской школе чистописания тридцатых годов такой угол не ставили, там писали с меньшим наклоном, округло, без разрывов между связками.

Вера повернула лупу, разглядывая заглавную букву «Ж» в первом слове:

— А теперь обратите внимание на петли. Широкие, каплевидные росчерки с уходом влево под нижнюю линейку строки. Так учили писать только в Санкт-Петербургском учебном округе в самом начале века. Это канонический академический шрифт гравера Сапожникова, утвержденный Министерством народного просвещения Российской империи в тысяча девятьсот девятом году для мужских классических гимназий. Причем не провинциальных, а столичных — Императорской Николаевской Царскосельской гимназии или знаменитой Пятой гимназии на Аларчином мосту.

— Чего-чего? — опешил Громов, вытягивая шею через стол. — Каких еще гимназий? Верочка, вы по этим закорючкам можете адрес конторы назвать, где его грамоте учили?

— Не адрес, Громов, а школу, — терпеливо, с профессорской дотошностью пояснила Шестакова, слегка оживившись. — Мой отец оканчивал Третью петербургскую гимназию в четырнадцатом году. У него в кабинете до сих пор лежат рукописные конспекты по анатомии. Рука ставилась годами: розгами по пальцам били, если перо давало кляксу или нажим на согласных выходил неравномерным. Посмотрите на букву «ять» —