МУР 1951 - Сим Симович

автор машинально делает длинную горизонтальную перекладину над гласными, хотя пишет по новой советской орфографии без твердых знаков на конце. Этот человек привык писать на дореволюционном бристольском картоне пером «Рондо» номер два. Ему сейчас не меньше пятидесяти двух — пятидесяти пяти лет. И детство его прошло в аристократическом Петербурге среди гувернанток и латинских штудий.

Платонов присел на край стола, скрестив руки на груди:

— А бумага, Вера? Что скажешь про открытки?

— Бристольский картон фабрики князя Палея, Петроград, тираж тринадцатого года, — уверенно отозвалась следовательница, проведя подушечкой пальца по тончайшему золоченому обрезу. — На просвет виден водяной знак: корона и латинские литеры. После революции такую бумагу не производили вовсе. Ее берегли старые профессора, хранили в полированных секретерах для особо торжественной личной переписки.

Она медленно отложила лупу, подняла на Алексея глубокий, потемневший взгляд и вывела четкую черту:

— Это не Штерн. Штерн родился и вырос в Одессе, учился в реальном училище на Ришельевской, там ставили совершенно другой, коммерческий почерк с округлыми связками. Это не Оболенский — тот до войны жил в Киеве и гимназий не оканчивал, шел через фельдшерские курсы. Это он, Платонов. Наш третий кандидат из картотеки Мосздрава.

— Профессор Заславский, — глухо припечатал Алексей. — Арнольд Моисеевич.

— Заславский родился в тысяча восемьсот девяносто шестом году в Петербурге, — Вера наизусть процитировала формуляр, который читала днем. — Отец — действительный статский советник, лейб-медик императорского двора. Сын окончил Первую Санкт-Петербургскую классическую гимназию с золотой медалью, затем с отличием завершил курс Императорской военно-медицинской академии в разгар Первой мировой. Вся его юность — это Мариинский театр, балетные сезоны Дягилева, анатомические театры Пирогова и запах петербургского тумана.

— Мать честная… — Грач даже папиросу изо рта выронил, благо та не успела разгореться. — Так вот откуда упырь черпает свое вдохновение! Он же в прошлом веке застрял, гад! Для него эти наши девочки — ожившие тени из царской ложи!

В этот момент дверь кабинета снова распахнулась, впустив клуб морозного пара.

На пороге возник запыхавшийся дежурный по управлению майор Тарасов, застегивая на ходу полушубок:

— Платонов! Громов! Вы еще здесь?

— Здесь, товарищ майор, — повернулся Алексей. — Чего стряслось?

— Пробивали мы гараж приписки персонального «ЗИС-110», закрепленного за профессором Заславским по линии Санупра Кремля, — старый опер вытер взмокший лоб вязаной рукавицей. — Шофер его, Мишка Воробьев, сегодня вечером в диспетчерскую путевку сдал. Говорит, профессор в девять вечера отпустил машину до утра. Сказал, что будет работать в кабинете дома на Знаменке над научной статьей по полевой хирургии. А сам, по словам домработницы, полчаса назад оделся в свое бобровое пальто, взял кожаный саквояж и пешком ушел в сторону центра. Сказал, что голова раскалывается, надо воздухом подышать перед сном.

В кабинете повисла мертвая, леденящая тишина.

Сыщики переглянулись. Время, отпущенное прокурором города Мальцевым и майором Кридом, таяло прямо на глазах, а хищник уже вышел на улицы, растворившись в метели с саквояжем в руках.

— На Знаменку, — Платонов первым сорвался с места, сдергивая шинель с вешалки и проверяя барабан нагана. — Он оставил дом пустым. Если мы хотим найти железные улики для санкции на арест светила — искать их нужно прямо сейчас, пока хозяин гуляет по сугробам.

— Я с вами, — Шестакова решительно защелкнула замок своей папки и потянулась к кобуре с маленьким «ТК». — Без надзора прокуратуры обыск превратится в самоуправство.

— По коням, орлы, — оскалился Грач, передергивая затвор карабина. — Ночь только начинается, и сдается мне, товарищу профессору сегодня придется сильно пожалеть о том, что он прогуливал уроки советского права.

Глава 14

Заснеженная Знаменка в два часа ночи казалась вымершей. Высокие сугробы, сгребенные дворницкими лопатами к цоколям старинных особняков, гасили звуки редких машин на улице Фрунзе. Метель почти улеглась, оставив в морозном воздухе лишь тонкую летучую взвесь, искрившуюся под редкими круглыми фонарями у перекрестка.

Служебный «газик» оставили в трехстах метрах, в темной подворотне Крестовоздвиженского переулка. Дальше шли пешком, прячась в глубоких тенях глухих каменных оград.

Особняк профессора Заславского прятался в глубине запущенного сада за высокой чугунной решеткой строгого ампирного рисунка. Двухэтажный дом с мезонином, тяжелыми коринфскими полуколоннами и лепным карнизом выглядел темным, слепым монолитом. Ни единого огонька в узких арочных окнах, только заиндевелые стекла тускло отражали синеву ночного неба. Лишь из высокой кирпичной трубы на скате крыши вилась едва заметная, почти прозрачная струйка дыма — в доме работала автономная печь или голландка.

Громов, припадая на ушибленную ногу, первым скользнул к чугунной калитке и тронул железное кольцо. Заперто на глухой внутренний засов.

— Через калитку не сунемся, там звонок выведен на дежурку комендатуры, — шепнул разведчик, выпуская клубы пара в поднятый воротник плаща. — Вон там, с левого фланга, за вязом забор просел. Я там в сорок четвертом пацаном за яблоками лазил, когда с госпиталя драпал. За мной, только ногами не шаркать, снег на дворе скрипучий, как генеральский сапог.

Они обогнули кирпичный угол и через брешь в кованых прутьях просочились в сад.

Сугробы здесь доходили до колен. Старые яблони и липы стояли в белых шапках, опустив узловатые ветви почти до самой земли. Под ногами хрустел наст, но Платонов ступал мягко, след в след за напарником, держа правую ладонь в глубоком кармане пальто на ребристой рукояти нагана.

Вера Шестакова шла третьей. Она дышала часто, мелко, придерживая полы драпового пальто обеими руками, и в каждом ее движении сквозило предельное внутреннее напряжение. На ступенях черного хода особняка, засыпанных свежим нетронутым снегом, следовательница остановилась, схватив Алексея за рукав шинели:

— Платонов, постойте… Вы отдаете себе отчет, что мы сейчас делаем?

— Отдаю, Вера Николаевна, — не оборачиваясь, тихо отозвался сыщик. — Мы входим в логово зверя.

— Это проникновение в жилище члена-корреспондента Академии наук без ордера на обыск и санкции прокурора города, — зашептала она, и в ее голосе прорезалась знакомая процессуальная паника. — Если внутри ничего нет, если Заславский вернется с прогулки и застанет нас с оружием в руках… это трибунал, Платонов. Десять лет без права переписки за бандитизм и служебный подлог. Крид нас не вытащит.

Алексей повернулся, мягко высвободил рукав и накрыл ее озябшие пальцы своей теплой ладонью:

— Ордер тебе выпишет тот, кто завтра утром найдет в сугробе еще один труп с отрезанной косой. Мы зашли слишком далеко, Вера. Если