МУР 1951 - Сим Симович

Шестакова судорожно вздохнула, посмотрела в холодные, спокойные глаза старлея и медленно опустила руку:

— Господи, помоги нам… Ломайте, Громов.

Костя дважды просить себя не заставил. Выудив из нагрудного кармана две тонкие стальные спицы от трофейного немецкого велосипеда, капитан присел на корточки перед массивной дубовой дверью черного хода. Сухо щелкнул металл, в замочной скважине что-то скрипнуло, провернулось с влажным масляным вздохом, и тяжелая створка бесшумно отошла внутрь, обдав сыщиков запахом политуры, лежалых книг и сырого подвального холода.

Внутри особняка стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким боем напольных часов откуда-то из глубины анфилады комнат.

Платонов включил переносной фонарь, прикрыв линзу шерстяным шарфом, чтобы оставить лишь узкий, тусклый луч света. Они оказались в просторной людской, переходившей в лабиринт коридоров первого этажа. Особняк дышал застывшим, законсервированным дореволюционным великолепием. Высокие лепные потолки с потемневшей позолотой, наборный дубовый паркет, глухие дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных морд. На стенах темнели масляные полотна в тяжелых багетах — суровые портреты медиков в мундирах с андреевскими лентами, гравюры с латинскими подписями и анатомические таблицы середины прошлого века.

Никакого признака советского быта. Ни радиоточки, ни переходящих вымпелов, ни портретов вождей. Здесь застыл петроградский тысяча девятьсот тринадцатый год, бережно укрытый толстыми стенами от революций, войн и пятилеток.

— Гляди-ка, хоромы барские, — прошептал Грач, озираясь по сторонам и сжимая карабин наперевес. — Тут полк пехоты расквартировать можно, а он один в этих потемках бродит. Чистый Кощей над своим золотом.

— Тихо, — Алексей остановился в центре узкого коридора, ведущего под парадную мраморную лестницу.

Оперское чутье, обостренное до звериного предела, уловило нечто чужеродное в общем аромате старого барского дома. Сквозь запах сухой лаванды и политуры отчетливо пробивалась едкая, химическая нота. Кисловатый дух уксусной кислоты, тяжелый привкус гипосульфита натрия и все та же проклятая, въедливая карболка.

Сквозняк тянул снизу. Из-под низкой кованой двери, замаскированной под фальшивую дубовую панель в нише под лестницей, веяло могильным холодом.

Платонов подошел вплотную, посветил на косяк. Никакого висячего замка здесь не было — лишь аккуратная латунная защелка цейсовского производства. Опер осторожно нажал на металл, толкнул створку плечом и замер.

Вниз, в черное чрево глубокого подвала, уходили крутые каменные ступени из шершавого гранита.

— В подземелье полезем? — Громов нервно сглотнул, прислушиваясь к темноте. — Не нравится мне эта дыра, Леха. Из нее как из склепа тянет.

— Именно туда, — твердо отозвался Платонов. — Приготовьте оружие. И смотрите под ноги.

Они спустились по скользким ступеням в полукруглый сводчатый подвал старинной купеческой кладки. Толстые кирпичные стены, побеленные когда-то известью, сочились ледяной влагой. Но сырости здесь не было — по углам стояли чугунные электрические радиаторы, мерно гудевшие под напряжением, а в центре помещения высился длинный секционный стол, застеленный цинковыми листами, до боли напоминавший секционный стол в судебно-медицинском морге.

Алексей нащупал на стене поворотный карболитовый выключатель и повернул его.

Под потолком вспыхнула не обычная лампочка, а тусклый темно-рубиновый фонарь для проявления фотоматериалов. Подвал мгновенно залило зловещим, кровавым багровым светом, в котором тени предметов удлинились, превратившись в уродливые изломанные силуэты.

Вера Шестакова сделала шаг вперед и вдруг глухо, прерывисто вскрикнула, зажав рот ладонью в шерстяной перчатке.

Вся дальняя стена подвала — добрых десять метров кирпичной кладки — была сплошь затянута плотным черным сукном. А на сукне, в строгом, геометрическом порядке, рядами висели сотни фотоснимков.

Платонов подошел ближе, чувствуя, как морозная ярость стягивает виски стальным обручем.

Это была хроника охоты. Хроника методичной, хладнокровной и чудовищной слежки.

Снимки были сделаны профессиональной цейсовской оптикой с длинным фокусным расстоянием, позволявшим снимать человека с расстояния в сотню шагов так четко, что видны были даже ресницы. На десятках отпечатков мелькали темные силуэты Большого театра, заснеженные скверы, трамвайные остановки на Пушкинской площади и переулки Арбата.

Первый сектор на стене был посвящен Нине Розановой. Вот девушка выходит из служебного подъезда, кутаясь в пальто. Вот покупает пирожок у лоточницы на Неглинной. Вот смеется, глядя на витрину Мосторга. А дальше… дальше шли снимки, сделанные той же ночью в Нескучном саду. Тело на деревянной скамейке, подсвеченное магниевой вспышкой с трех разных ракурсов. Сложенные на груди руки. И крупный план — аккуратно оголенный висок со срезанной прядью волос.

Второй сектор — студентка Тамара Селезнева. Те же кадры: выход из училища, дорожка к Новодевичьему монастырю, и финальный, леденящий кровь снимок застывшей на парапете покойницы с раскрытыми остекленевшими глазами.

— Матерь божья… — сипло, сдавленно выдохнул Грач, и ствол его карабина задрожал. — Он же… он же их фотографировал перед тем, как уйти! Он любовался ими, гад!

— Не просто любовался, — Платонов посветил фонарем на массивную стеклянную витрину-шкаф, стоявший у цинкового стола.

За полированным стеклом, на бархатных подставках для анатомических препаратов, стояли три герметичные стеклянные колбы с притертыми пробками. Внутри каждой, залитая чистейшим глицерином, покоилась аккуратно расправленная прядь девичьих волос, перевязанная тонкой черной шелковой лентой. На каждой колбе белела наклейка с каллиграфической надписью фиолетовыми чернилами: дата, инициалы и группа крови жертвы.

Три колбы. Две были полными. А третья — заготовленная для Кати Лавровой из Сокольников — оставалась пустой, сиротливо зияя прозрачным стеклом.

Рядом, на эмалированном медицинском лотке, лежали те самые предметы, о которых говорила балерина: три отточенных до бритвенной остроты скальпеля с костяными ручками, моток тончайшей струны и большая банка из темного стекла с надписью «Хлорэтил для общего наркоза».

Вера Николаевна стояла неподвижно, лицо ее в рубиновом свете казалось мертвенно-серым, а пальцы судорожно впились в край цинкового стола:

— Все сходится… Боже мой, Платонов, вы были правы во всем. От первого до последнего слова. Это Заславский. Неопровержимые вещественные доказательства. Здесь хватит на три расстрельные статьи без всякого суда.

— Глядите сюда, сыщики! — внезапно позвал Громов, свесившись над столом в дальнем углу фотолаборатории. — Тут еще одна секция!

Алексей и Вера шагнули вглубь подвала.

В самом центре черного сукна, под отдельным латунным бра, находился центральный алтарь безумного профессора.

Там висели десятки фотографий Майи.

Майя на сцене в роли Авроры. Майя у балетного станка, запрокинувшая голову в изнеможении. Майя на Театральной площади у колонн Большого театра… И последний снимок, от которого у Алексея бешено заколотилось сердце.

Фотография была сделана позавчера вечером, через морозное стекло кондитерской на улице Горького. В кадре была Майя, доверчиво державшая за руку офицера