МУР 1951 - Сим Симович

Следы вели прямо через распахнутую чугунную калитку вглубь запущенного липового парка, к темневшему среди сосен двухэтажному кирпичному флигелю.

Дом казался мертвым. Все окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, обитыми полосовым железом. Но из полуподвального приямка, сквозь узкую щель вентиляционной отдушины, в морозный воздух пробивался тонкий, дрожащий луч желтого электрического света.

И вместе с этим лучом из-под земли донеслись глухие, размеренные звуки, от которых у Платонова внутри все заледенело.

Там, в глубине каменного подвала, мерно и отчетливо бил метроном, отсчитывая секунды чужой, угасающей жизни.

Метроном стучал сухо и монотонно, словно костяной палец в пустую жестяную банку.

Этот звук, пробивавшийся сквозь обледенелую решетку цокольного продуха, впивался в виски сильнее любого набата. Рядом с отдушиной из темного кирпича тянуло не просто сыростью старого фундамента, а густой, душной больничной смесью: парами серного эфира, уксусным духом проявителя и все той же въедливой, тошнотворной карболкой.

Майор Крид жестом остановил группу у кирпичного выступа террасы. В густой тени вековых сосен свет луны едва касался сугробов, но серые глаза начальника убойного вспыхивали в темноте фосфорическим, звериным блеском. Он наклонился к самому уху Платонова:

— В парадную дверь соваться бессмысленно, там дубовые задвижки в палец толщиной. Вход в операционную идет через ледник и котельную со двора. Громов, берешь Шестакову и перекрываешь черную лестницу у кухни. Если из дома полезет шофер или баба — валить под колено, без крика. Платонов — за мной.

— Живым брать, майор? — сипло шепнул Грач, перехватывая короткий автомат за ребристое цевье.

— Если получится, капитан. Но девчонка на столе в приоритете. Сорвется скальпель — списывать профессора по графе «попытка к бегству». Пошли.

Они скользнули вдоль заснеженного цоколя к приземистой дощатой пристройке, притулившейся к глухой стене флигеля. Массивная наклонная дверь погреба, обитая ржавой кровельной жестью, была лишь слегка притворена: поверх деревянной ручки лежала накинутая шерстяная тряпка, чтобы петли не скрипели на морозе.

Крид первым бесшумно шагнул на крутые каменные ступени, уходившие во тьму. Алексей следовал за ним шаг в шаг, держа ствол пистолета-пулемета стволом вниз и чувствуя, как холодное железо затвора холодит ладонь даже сквозь мокрую кожаную перчатку.

Внизу, за тяжелой войлочной занавесью, обнаружился низкий кирпичный коридор со сводчатым потолком. Пол здесь был выложен старой метлахской плиткой в черно-белую шашечку, а в нишах мерцали тусклые экраны электрических радиаторов, поддерживавших в подземелье ровное, душное тепло. Запах эфира здесь стоял такой плотный, что во рту моментально появился сладковатый привкус жженого сахара.

Из дальней полуоткрытой двери лился резкий, хирургически белый свет.

Платонов замер за косяком, осторожно заглянув внутрь.

Помещение представляло собой бывшую анатомическую лабораторию или малую операционную, оборудованную с царской роскошью и немецкой педантичностью. Стены до самого потолка были зашиты белым глазурованным кафелем, стыки которого залили сургучом для идеальной стерильности. Вдоль стен высились стеклянные шкафы Шмелева, забитые никелированными биксами, рядами пинцетов, кровоостанавливающих зажимов Кохера и стеклянными колбами с анатомическими срезами. Под мощным четырехрожковым бестеневым светильником, дававшим безжалостный, мертвенный свет, стоял массивный металлический операционный стол с педальным подъемом.

На столе лежала Майя.

Ее репетиционная кофта и шаль были брошены на табурет в углу. Девушка осталась в одном тонком белом трико, расправленном по телу с пугающей, погребальной аккуратностью. Руки и тонкие щиколотки балерины были мягко, но намертво зафиксированы широкими парусиновыми ремнями с кожаными манжетами, не позволявшими пошевелить даже пальцем.

Лицо девушки казалось вырезанным из каррарского мрамора. На сомкнутых веках дрожали длинные темные ресницы, а дыхание было редким, неглубоким и пугающе хриплым: над ее головой на никелированном штативе покачивалась стеклянная капельница с марлевой маской Эсмарха, откуда на салфетку, прижатую к губам, методично, раз в три удара метронома, падала маслянистая капля хлороформа.

Густые темные кудри Майи были распущены по белому резиновому валику под затылком, сияя шелковистым отливом под электрическими лампами.

Возле изголовья спиной к двери стоял пожилой человек.

Профессор Заславский уже скинул свое роскошное пальто с бобровым воротником. На нем был надет длинный белоснежный парусиновый халат, завязанный на спине тесемками, и высокая накрахмаленная шапочка, из-под которой выбивались аккуратно подстриженные седые виски. На руках сидели тонкие коричневые резиновые перчатки, натянутые на манжеты с хирургической ловкостью.

Старик двигался неторопливо, почти торжественно. Он достал из эмалированного лотка длинный узкий скальпель брюшистого типа, поднес клинок к глазам, проверяя полировку стали на свет лампы, и негромко заговорил. Голос его звучал мягко, бархатно, с легкой интеллигентной хрипотцой, какой обычно читают лекции о строении нервных волокон в аудиториях Первого медицинского:

— Вы не должны бояться, милое дитя. Наркоз снимет страх, сотрет всю эту нелепую суету живой плоти. Вы ведь сами знаете, как обманчиво человеческое тело. Сегодня вы взлетаете в антраша, а завтра артроз скрутит хрящ, лицо покроется старческой паутиной, а аплодисменты достанутся другим. Жизнь — это медленное, постыдное гниение. Но искусство… искусство обязано застыть на пике.

Заславский повернул голову к Майе, и в свете ламп блеснули толстые стекла его круглых золотых очков. Взгляд профессора был совершенно спокоен, ясен и наполнен той особой, стеклянной бездной безумия, в которой нет места человеческой логике.

— Левая прядь… — ласково пробормотал старик, протягивая левую руку к виску балерины и пальцами в резине перебирая шелковые волосы. — Ниночка отдала мне левую, Тамарочка у Новодевичьего подарила правую. А ваша станет замковым камнем, милая. Венец триптиха. Вы никогда не состаритесь. Вы навсегда останетесь Авророй в моем саду.

Хирург мягко отвел прядь волос над ухом девушки, нащупал подушечкой пальца основание черепа и плавно поднял правую руку со скальпелем. Острое, сверкающее лезвие замерло ровно в двух сантиметрах от бледной, беззащитной кожи девичьего виска.

Времени на переговоры и предупредительные окрики не оставалось вовсе. Счет пошел на доли секунды.

— Стоять, мразь! — хриплый, бешеный рык Платонова разорвал тишину подвала быстрее, чем старлей успел подумать о последствиях.

Алексей вылетел из проема, словно спущенная с тетивы стрела. Автомат за спиной лишь мешал, поэтому опер бросил корпус вперед, целясь тяжелым армейским сапогом прямо в предплечье вооруженной руки хирурга.

Но реакция старого фронтового хирурга оказалась дьявольски, противоестественно быстрой. Контуженный ветеран трех войн не запаниковал, не выронил инструмент от неожиданности. Услышав окрик, Заславский с кошачьей пружинистостью крутнулся на каблуках, увел руку со скальпелем назад и левой ладонью с размаху опрокинул тяжелый инструментальный столик навстречу оперативнику.

Железная этажерка с грохотом перевернулась. На кафельный пол веером