МУР 1951 - Сим Симович

Глава 16

Ступени хирургического корпуса Первой градской встретили Алексея глухим, гулким холодом. Дверь с тяжелой пружиной захлопнулась за спиной, отсекая больничный мир с его въедливым духом карболки, хлорамина и прелого бинтового тряпья, а в лицо пахнуло чистым, почти хрустальным ноябрьским воздухом.

Шов на левом предплечье мерно и назойливо пульсировал под свежей марлевой повязкой. Старый врач зашил добротно, на совесть, стянув края распоротой шкуры суровой шелковой нитью, но каждый шаг по мерзлому гравию больничного двора отзывался в руке тягучей, горячей волной. Пальто висело на левом плече внакидку: пробитый скальпелем рукав суконного кителя фельдшерица распорола до самой проймы, и теперь холодный ночной сквозняк неприятно холодил голое тело под драпом.

Алексей вышел за чугунные ворота на Большую Калужскую и на секунду замер под круглым матовым фонарем, по привычке сунув правую руку в карман шинели.

Пальцы сами собой, без всякого участия разума, нащупали сплюснутый картонный коробок «Казбека». Плотный, ребристый край пачки казался продолжением собственной ладони — за последние четверо суток, пока они с Грачем и Шестаковой рыли носом промерзшую землю, табачный чад заменял и завтрак, и ужин, и сон. Стоило нервам натянуться до скрипа, как рука машинально выдергивала папиросу, чиркала серной спичкой о ребро, и в легкие шла густая, горькая смола, дарившая обманчивую передышку на пять минут.

Платонов медленно вытянул коробок на свет, поддел ногтем крышку и посмотрел на ровные бумажные гильзы. В горле сразу встал сухой, мерзкий комок, во рту разлилась кислая слюна заядлого курильщика, от которой заныли коренные зубы.

— Хватит, — вслух, негромко сказал старлей, глядя, как белый пар от его дыхания завивается вокруг фонарного столба. — Надышался уже. И эфиром, и гарью, и этой дрянью.

Он с силой захлопнул крышку, переломил пальцами торчащий картонный уголок и засунул пачку в самый глубокий потайной карман, за подкладку, подальше от шальных пальцев. Вместо папиросы вытащил из спичечного коробка простую осиновую спичку, обломил серную головку о пуговицу и сунул сухую деревяшку в зубы, прикусив ее резцами.

Голова после бессонных ночей казалась пустой и гулкой, словно медный котел. Машину Крид забрал с собой на Петровку, докладывать Мальцеву и расставлять караулы вокруг арестованного профессора, а Грач остался в дежурке отмокать над чайником. Алексей мог бы поймать попутный грузовик или дождаться дежурного ведомственного автобуса, но мысль о том, чтобы снова лезть в тесную, пропахшую бензином железную коробку и слушать чьи-то расспросы, вызывала глухую тошноту.

Хотелось просто идти. Медленно, не считая минут, переставляя гудящие ноги по широким тротуарам, пока ночной город смывает с души липкую грязь снегиревского подвала.

Ночная Москва готовилась к празднику. До седьмого ноября оставалось меньше двух суток, и столица в этот предутренний час напоминала огромный муравейник, затаившийся перед парадом.

Вдоль Калужской улицы на деревянных лесах копошились рабочие в брезентовых верхонках. Двое рослых мужиков при помощи пеньковых канатов натягивали на фасад жилого дома циклопическое полотнище кумача, на котором белыми полуметровыми литерами горело: «Да здравствует 34-я годовщина Великого Октября!». Полотнище хлопало на ветру, словно парус тяжелого баркаса, рабочие негромко переругивались сквозь зубы, придерживая углы баграми, а внизу, у подножия лесов, дымила железная бочка с углями, бросавшая багровые отсветы на заиндевелый тротуар.

Один из монтажников, пожилой мужик в заячьем треухе с опущенными ушами, спрыгнул с нижней перекладины, подошел к бочке погреть озябшие ладони и проводил Платонова долгим, цепким взглядом:

— Слышь, служивый! Покурить не найдется? С полуночи на ветру висим, пальцы к железу прикипают, а табак весь до трухи выдуло.

У Алексея внутри что-то предательски шевельнулось, рука сама дернулась к карману, где лежали нетронутые папиросы. Соблазн достать пачку, угостить работягу и заодно затянуться самому, оправдав это фронтовой солидарностью, был почти непреодолимым.

Он перекатил осиновую спичку языком из одного угла рта в другой, задержал дыхание, пережидая мутную волну никотиновой жажды, и покачал головой:

— Не курю, батя. Бросил с сегодняшнего дня.

Рабочий удивленно крякнул, смерив взглядом его забинтованную руку и погоны старшего лейтенанта:

— Надо же… Офицер, при портупее, весь в бинтах, а балуется характером. Ну, дело хозяйское. Бросать — оно правильнее, легкие казенным дымом забивать не след. Бывай, командир.

Платонов зашагал дальше, чувствуя, как по спине пробежал легкий озноб от одержанной маленькой победы над собственным телом. Мелочь, чепуха на фоне всего пережитого, но эта маленькая деталь возвращала ощущение власти над самим собой.

На Крымском мосту ветер разгулялся вовсю. Широкое полотно реки внизу лежало тяжелым, маслянисто-черным зеркалом, в котором то и дело вспыхивали длинные золотые отражения кремлевских рубиновых звезд и фонарей с набережной. У самых гранитных быков вода уже начинала затягиваться тонким, хрупким салом первого ледка — он шуршал при каждом набеге волны, издавая тихий, стеклянный звон, похожий на шелест сухих листьев.

Алексей остановился у чугунных перил, положив здоровую руку на холодный металл.

Мысли, которые он старательно отгонял все эти дни, теперь накатили разом, без спроса. Он смотрел на темную воду и пытался понять, кем он стал здесь, в этом суровом, выскобленном до костей пятьдесят первом году.

Там, в его настоящей прошлой жизни, оставшейся где-то в немыслимом будущем, мир был сложным, суетливым, переполненным ненужными словами и стеклянными экранами. Преступников ловили по базам ДНК, телефонным биллингам и камерам наружного наблюдения; маньяков изучали на университетских кафедрах судебной психиатрии, раскладывая их детские психотравмы по аккуратным буржуазным полочкам.

А здесь… Здесь все держалось на жилах, на кулаке майора Крида, пробивающем дубовый стол, на упрямом взгляде Веры Шестаковой, листающей архивную пыль при свете керосинки, и на тяжелом нагане в кармане шинели. Здесь не было полутонов: либо ты стоишь насмерть за девчонку в репетиционном трико, либо городские скверы превратятся в витрину для безумных профессоров с бристольскими открытками.

Перед глазами снова всплыло лицо Майи.

Хрупкое, прозрачное в свете больничной лампы, с темными тенями под веками и тонкими пальцами, судорожно сжимавшими его ладонь. «Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки…». Она спала сейчас там, на втором этаже Первой градской, укутанная в казенное байковое одеяло, и за ее окном мерно скрипели сапоги часового. Она была жива. И ради этого стоило терпеть и ноющую руку, и тупую ненависть полковника Дронова, и ледяной оскал чекиста Бородина.

По мосту, вздымая колесами сухую снежную пыль, прогрохотал поливальный «ЗИИС», переоборудованный под расчистку снега. Водитель в овчинном полушубке посигналил одинокому пешеходу хриплым клаксоном, обдав Платонова запахом