МУР 1951 - Сим Симович

Платонов на полном ходу перемахнул через летящее железо, но подошва сапога поехала по пролитому спирту и осколкам стекла. Равновесие качнулось, и в этот краткий миг профессор, с искаженным от бешеной ненависти лицом, шагнул навстречу, целя острием скальпеля сыщику прямо в яремную вену под челюсть.

Удар был нанесен профессионально, без замаха, коротким кистевым выпадом, каким вскрывают трахею при внезапном удушье.

Алексей успел вскинуть левую руку, подставив под клинок предплечье в плотном сукне шинели. Сталь с мерзким треском вспорола рукав, полоснув по коже и выбив сноп огненной боли, но старлей даже не поморщился. Забыв про все милицейские инструкции, повинуясь лишь звериному рефлексу фронтовой рукопашной, Платонов перехватил запястье старика правой рукой, выкручивая сухожилия до хруста, и со всей яростью впечатал чугунный набалдашник кастета профессору в скулу.

Очки Заславского брызнули золотыми искрами и стеклянной крошкой. Старик глухо, по-собачьи взвыл, но хватку не ослабил — в жилах безумца бурлила такая чудовищная, маниакальная сила, какая бывает лишь у бесноватых. Он попытался дотянуться зубами до горла сыщика, одновременно свободной рукой нащупывая на полу разбитую склянку с карболкой, чтобы плеснуть кислотой в глаза.

— Не выйдет, док! — послышался глухой рявк за спиной.

В операционную вихрем влетел майор Крид. Великан даже не стал доставать пистолет: он шагнул к сцепившимся телам, ухватил профессора за воротник парусинового халата одной рукой, словно кутенка за шкирку, оторвал от пола и с глухим, страшным треском приложил затылком о белые глазурованные изразцы стены.

Кафель покрылся паутиной трещин.

Скальпель со звоном вылетел из разжавшихся резиновых пальцев, заскользив по полу под операционный стол. Профессор обмяк, закатил глаза и кульком осел на мокрые плитки, пуская носом темную, почти черную венозную кровь.

В этот же миг в коридоре загрохотали выстрелы: короткая сухая очередь автомата Судаева, звон разбитого оконного стекла и визгливый, истерический женский вой, оборвавшийся тяжелым ударом приклада о дерево.

— Чисто! — долетел из кухни хриплый бас Грача. — Бабу спеленали, шофер через сугробы в лес драпанул, но сержант из оцепления его уже на мушку взял! Леха, вы там живые⁈

Платонов не ответил.

Тяжело дыша и прижимая кровоточащую руку к боку, старлей кинулся к операционному столу.

Майя лежала неподвижно. Лицо девушки уже начало приобретать пепельно-серый оттенок, а дыхание сбилось на прерывистый, свистящий хрип — концентрация паров хлороформа под маской достигла смертельного предела, угнетая дыхательный центр продолговатого мозга.

— Нож! — крикнул Алексей, срывая с лица балерины пропитанную отравой марлевую салфетку и швыряя ее на пол. — Виктор Иванович, держи ее за плечи!

Крид в одно мгновение оказался рядом, прижав голову девушки и освобождая дыхательные пути. Платонов выхватил из кармана трофейный складной нож, одним резким движением перерезал парусиновые ремни на запястьях Майи и вскрыл фиксаторы на щиколотках.

Девушка не шевелилась. Пульс на сонной артерии бился редко, нитевидно, словно затухающий маятник старых часов.

В дверях операционной с пистолетом в руке появилась Вера Шестакова. Ее форменное пальто было расстегнуто, пуховый платок сбился на плечи, а лицо в ярком свете ламп казалось белее накрахмаленного халата поверженного профессора. Увидев распростертую на столе балерину, следовательница мгновенно спрятала оружие в кобуру и метнулась к стеклянному шкафу с медикаментами:

— Лобелин! Нам нужен лобелин или камфора подкожно! Он передозировал наркоз, у нее паралич диафрагмы начинается!

— Не трогай ампулы, там половина ядов! — Алексей склонился над Майей, прижал ладони к ее ребрам и принялся методично, с силой качать воздух в легкие, отсчитывая про себя секунды: раз, два, вдох… раз, два, вдох…

Он вдувал воздух прямо в ее холодные, неподвижные губы, не чувствуя ни едкого привкуса эфира, ни собственной боли в разрезанной руке. В голове старлея осталась лишь одна мысль: вытащить. Не дать этому безумному веку и его призракам забрать еще одну живую душу.

— Дыши, Майя… — хрипел он, вдавливая ладони в тонкую грудную клетку. — Дыши, черт тебя дери! Слышишь меня? Скрипка еще не кончилась! Партия не сыграна! Дыши!

Минута тянулась, словно вечность в ледяном окопе. Метроном на полке продолжал методично отсчитывать секунды, пока Грач, ввалившийся в комнату, одним яростным ударом кулака не смахнул деревянную коробку на пол, растоптав заводной механизм кованым каблуком.

И в наступившей звенящей тишине раздался слабый, судорожный всхлип.

Тело Майи выгнулось на холодном металле стола. Девушка судорожно, со свистом втянула в легкие свежий морозный воздух, хлынувший из распахнутых дверей, закашлялась, захлебываясь слезами, и веки ее затрепетали. Темные, огромные, затуманенные наркотическим бредом глаза приоткрылись, блуждая по белому кафелю потолка, пока не наткнулись на склонившееся над ней лицо Платонова — перепачканное гарью, сажей и свежей кровью.

— А… лексей?.. — едва слышным, пересохшим шепотом выдавила она, и слабые, дрожащие пальцы балерины вслепую потянулись к его разорванному суконному рукаву. — Вы… пришли…

— Пришел, маленькая, — Алексей бережно накрыл ее ледяную ладонь своей рукой, чувствуя, как бешено и радостно застучало сердце. — Все кончилось. Занавес опустился. Больше никто не придет.

Вера Николаевна, стоявшая у изголовья стола, медленно опустила руки. Плечи следовательницы дрогнули, с лица сошло оцепенение, и она тяжело прислонилась спиной к дверному косяку, закрыв глаза. На щеке девушки блеснула одинокая, чистая слезинка, которую она тут же сердито смахнула шерстяной варежкой.

На полу, привалившись к стене, тяжело зашевелился профессор Заславский. Разбитое лицо старика сочилось сукровицей, седые волосы слиплись от крови, но в уцелевшем глазу за разбитыми стеклами очков все еще тлел бессильный, ядовитый огонек поверженного демиурга. Он посмотрел на дышащую девушку, затем на Платонова и сипло, с булькающим клекотом в горле выдавил:

— Вы… варвары… Вы ничего не поняли… Она же… завянет… Через десять лет она станет… обычной… толстой бабой… А я хотел… подарить ей… вечность…

Крид подошел к профессору, наступил тяжелым сапогом на полу его белого халата и сверху вниз посмотрел на академика с таким леденящим, древним презрением, от которого старик инстинктивно вжал голову в плечи:

— Вечность ты сейчас получишь в Бутырском изоляторе, гражданин член-корреспондент. В одиночной камере смертников. Там как раз стены толстые, никто твоих лекций слушать не станет.

Майор повернулся к Громову:

— Капитан, вяжи фигуранта. Протокол изъятия вещдоков оформите вместе с Шестаковой. Все скальпели, банки с волосами и записи — под строгую опись прокуратуры. Ни один лист не должен пропасть до приезда следственной бригады.

— Будет сделано, Виктор Иванович, — Грач ловко защелкнул браслеты наручников на тонких запястьях хирурга, предварительно