МУР 1951 - Сим Симович

Платонов осторожно завернул Майю в тяжелый солдатский тулуп, снятый с вешалки в коридоре, и бережно поднял ее на руки. Девушка была легкой, словно пушинка, голова ее бессильно опустилась ему на плечо, а пальцы судорожно цеплялись за воротник шинели.

Они вышли из душного, провонявшего эфиром подземелья на крыльцо.

Метель над Снегирями наконец утихла. Небо над верхушками вековых сосен расчистилось, сделавшись глубоким, иссиня-черным, и сквозь морозный воздух алмазными искрами засияли крупные зимние звезды. Горизонт на востоке, в стороне Москвы, уже начинал бледнеть, наливаясь первой робкой синевой холодного утра.

Семьдесят два часа, отпущенные городским комитетом партии, еще не истекли. Но ночной закройщик закончил свою кровавую партию навсегда.

До Ленинградской заставы добирались в тяжелом, изматывающем молчании, прерываемом только натужным воем третьей передачи да глухим постукиванием цепей о смерзшиеся подкрылки. В кузове гулял ледяной сквозняк, но Майя этого уже не чувствовала: укутанная в два овчинных тулупа с головой, балерина тяжело и прерывисто дышала на заднем сиденье, вздрагивая всем телом от каждого толчка машины на ухабах Волоколамского шоссе. Алексей всю дорогу сидел рядом, прижимая девушку к себе здоровой рукой, пока сквозь разорванный суконный рукав шинели на брезент мерно сочилась липкая, темная кровь.

Москва встретила сыщиков свинцовым, морозным рассветом. Над кирпичными трубами заводов на Пресне стояли ровные белые столбы печного дыма, дворники в замасленных брезентовых фартуках лениво скрябали лопатами обледенелую брусчатку у Белорусского вокзала, а навстречу «газику» уже ползли первые утренние трамваи, высекая синие колючие искры на провисших проводах.

У ворот Первой градской больницы на Большой Калужской майор Крид даже не стал тормозить перед шлагбаумом. Армейский вездеход с грохотом снес хлипкую деревянную перекладину, проскочил по заснеженной липовой аллее и юзом замер у парадного подъезда хирургического корпуса.

Дальше все закрутилось в гулкой больничной суете.

— Носилки живо! — зычный, командный голос Крида эхом раскатился по вестибюлю, заставив пожилого швейцара выронить медный совок для золы. — Дежурного хирурга сюда, живо! Отравление парами хлороформа тяжелой степени, отек легких под вопросом!

Скрипнули железные колеса каталки. Две заспанные санитарки в застиранных белых халатах и седой коренастый доктор с висящим на шее фонендоскопом перехватили безжизненное тело девушки прямо из рук Платонова. В нос ударил знакомый, въевшийся в больничные стены дух камфары, сухой хлорки и кипяченого белья.

— Давление падает, пульс едва прощупывается, — бросил врач, на ходу заглядывая под веки Майи и слушая хрипы в худой груди. — Сестра, готовьте лобелин в ампулах, камфару подкожно, согревание конечностей и кислородную подушку в палату интенсивной терапии. В операционную ее, на второй этаж!

Алексей шагнул было следом за каталкой к широкой лестнице, но доктор резко развернулся, упершись ладонью ему в грудь:

— Куда вы в грязной шинели прете, товарищ командир? В палату вход посторонним строжайше воспрещен, там стерильный режим!

— Я не посторонний, доктор, — глухо, через силу ворочая языком, отозвался Платонов. Голова кружилась от потери крови и навалившейся свинцовой усталости, в глазах плыли желтые мутные круги. — Я из МУРа. Она свидетель по расстрельному делу. И если с ее головы хоть один волос упадет…

— Да хоть из самого Кремля, мил человек! — сердито, но без злобы оборвал его старый врач, цепко мазнув взглядом по его залитому кровью рукаву. — Девчонку мы вытащим, вовремя привезли, отек еще не сел на альвеолы. А вот вам самому впору на перевязочный стол ложиться. Гляньте на себя: рука распорота до надкостницы, лицо белое, как мел на лекции. Марья Ивановна, уведите офицера в процедурную, обработайте рану и наложите глухой шов, пока заражение не пошло.

Крид, стоявший у входа и закуривавший папиросу прямо под плакатом «Курить строго воспрещается», молча кивнул напарнику:

— Иди, Алексей. Зашейся. Я выставлю двоих бойцов комендатуры у дверей палаты, комар не пролетит. Заславского повезли на Петровку, там Мальцев уже ждет протоколы. Иди, приведи себя в порядок.

Процедурный кабинет на первом этаже пах йодоформом и крепким спиртом. Пожилая фельдшерица с тяжелыми, но удивительно ловкими крестьянскими руками молча разрезала ножницами задубевший от засохшей крови рукав платоновской шинели, промыла глубокий рваный порез перекисью водорода и, не тратя времени на уговоры, всадила в предплечье тонкую хирургическую иглу с шелковой нитью. Алексей лишь крепче сжал зубы, глядя в заиндевевшее окно, за которым медленно разгорался холодный розовый восход. Шесть ровных стежков стянули края раны, тугая марлевая повязка легла поверх плеча, и старлей, накинув распоротую шинель внакидку, поднялся со стула.

Палата номер семь в конце коридора второго этажа тонула в полумраке. За высокими окнами с полукруглыми сводами тихо кружились редкие снежинки, оседая на карнизе. Возле дверей навытяжку застыл рослый милиционер с карабином через плечо, проводивший старлея коротким понимающим взглядом.

Платонов тихо нажал на латунную ручку и шагнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Здесь было тепло, пахло свежевыстиранным холстом и хвоей от стоявшей на окне банки с еловыми ветками. На высокой железной кровати, укрытая белым байковым одеялом до самого подбородка, лежала Майя.

Ее лицо все еще оставалось бледным, почти прозрачным в утреннем свете, но на впалых щеках уже проступал слабый, живой румянец. Возле подушки мерно посапывала резиновая кислородная подушка с эбонитовым мундштуком, а на тумбочке тикали маленькие дорожные часики в кожаном футляре. Густые темные волосы балерины были бережно расправлены по подушке, целые, нетронутые, живые.

Алексей пододвинул тяжелый деревянный табурет, сел у изголовья и осторожно, боясь потревожить, положил свою здоровую ладонь на край одеяла, рядом с ее тонкой, расслабленной кистью.

Усталость, копившаяся последние трое суток, навалилась на сыщика неподъемной чугунной плитой. Веки налились свинцом, в висках глухо отдавался ритм метронома из снегиревского подвала, перед глазами плыли серые лица убитых девочек, перекошенная физиономия Бородина и ледяной оскал профессора Заславского. Но здесь, в этой тихой палате, где мерно вздымалась девичья грудь, весь этот кровавый московский морок наконец-то отступал, растворяясь в холодном утреннем воздухе.

Часы на тумбочке отсчитали полчаса. Затем еще час.

Платонов сидел неподвижно, привалившись затылком к прохладной штукатурке стены, прислушиваясь к каждому вдоху девушки.

И вдруг тонкие пальцы Майи шевельнулись. Рука ее слабо, неуверенно скользнула по простыне и наткнулась на шершавую ладонь сыщика. Длинные ресницы дрогнули, веки медленно приоткрылись. Темные, глубокие глаза балерины сначала непонимающе блуждали по незнакомому лепному карнизу потолка, но затем взгляд ее сфокусировался на фигуре Алексея.