МУР 1951 - Сим Симович

мутноватый осколок зеркала, прибитый к косяку. Из глубины амальгамы на него смотрел крепкий тридцатилетний мужик: серые внимательные глаза без тени вчерашней лихорадки, четкий, упрямый подбородок, тонкий белый след старого осколочного касания на виске.

Бритва пошла по коже с сухим, хрустящим звуком, снимая трехдневную жесткую щетину широкими, уверенными полосами. Левая рука слушалась плохо, пальцы пока покалывало от натянутых шелковых швов, поэтому натягивать кожу на скулах приходилось осторожно, кончиками пальцев, чтобы не потревожить свежую перевязку.

После бритья сыщик плеснул на ладонь щедрую порцию «Тройного» одеколона из граненого флакона. Спирт ожег свежевыбритые щеки яростным, бодрящим огнем, выбив слезу, но в нос ударил чистый, бодрый дух цитрусовой корки и бергамота, окончательно вытравивший из памяти запах больничной карболки.

С шинелью дело обстояло хуже: распоротый скальпелем рукав требовал основательной штопки, а на сукне кое-где темнели засохшие капли чужой и своей крови. Надевать такое рванье было стыдно даже для дежурства по отделу. Алексей полез в старый дубовый сундук, стоявший в ногах кровати, и выудил оттуда запасное парадно-выходное обмундирование, выданное вещевой службой главка еще в сентябре и до сих пор лежавшее в нафталиновой бумаге.

Темно-синий шерстяной китель с новенькими эмалевыми звездочками на чистых погонах сел по фигуре безупречно, скрыв под плотной тканью белый контур бинтовой повязки. Под китель пошла свежая, выстиранная хозяйкой дома сорочка из плотного отбеленного льна с жестким подшитым подворотничком. Начистив яловые сапоги казенным вонючим гуталином до тусклого, маслянистого блеска и затянув командирский ремень на вторую дырочку, Платонов критически оглядел себя в зеркале.

Получилось строго, подтянуто и на удивление мирно. Исчез озлобленный окопный волк в засаленном ватнике — перед отражением стоял образцовый оперуполномоченный Московского уголовного розыска, которому не зазорно показаться и на правительственном приеме, и в прокурорском кабинете.

По привычке рука скользнула в карман за куревом, нащупала сплюснутую пачку «Казбека», но Алексей лишь усмехнулся одними уголками губ. Коробок отправился на полку к книгам, а в карман легла круглая жестяная коробочка мятных леденцов «Театральные», купленная когда-то в буфете.

На часах было без четверти девять, когда Платонов перешагнул порог старинного здания районной прокуратуры на Неглинной.

В узких коридорах с высокими сводчатыми потолками царила полусонная, бумажная тишина, прерываемая лишь размеренным металлическим стуком пишущих машинок «Ундервуд» из машбюро да негромким шарканьем курьерских войлочных штиблет. Никакой петровской суматохи с автоматчиками, пьяными задержанными и криками дежурных здесь не было. Воздух пах казенным уютом: лежалой архивной бумагой, конторским силикатным клеем, сургучом и крепким чаем.

Дверь с латунной табличкой «Следователь юстиции Шестакова В. Н.» была приоткрыта на ширину ладони.

Алексей тихо толкнул дубовую створку и замер на пороге.

Кабинет Веры напоминал поле битвы, на котором победу одержала канцелярия. Весь огромный письменный стол, два приставных стула и даже широкий подоконник были завалены пухлыми картонными папками, скоросшивателями, актами медицинских экспертиз и фотографическими таблицами.

Сама хозяйка кабинета сидела в центре этого бумажного циклона, подперев щеку тонким кулачком. На ней был надет строгий темно-синий мундирный жакет с начищенными форменными пуговицами, но верхний крючок воротника был расстегнут, открывая белую шейку. Темные волосы, обычно уложенные в безупречный строгий валик, слегка растрепались, пара непослушных завитков падала на лоб, а под глазами залегли темные, трогательные тени бессонницы. В зубах у девушки был зажат простой граненый карандаш, а пальцы, перепачканные фиолетовыми чернилами, лихорадочно перелистывали очередной машинописный лист.

— Вера Николаевна, разрешите войти представителям уголовно-исполнительной власти? — негромко, с легкой усмешкой произнес Алексей, прислонившись плечом к косяку.

Шестакова вздрогнула, карандаш выпал из губ на зеленую промокашку. Она подняла глаза, собираясь, по всей видимости, выдать привычную отповедь о нарушении распорядка присутственных мест, но фраза застряла у нее в горле.

Взгляд следовательницы медленно, с неподдельным изумлением скользнул по его начищенным сапогам, отглаженным брюкам-галифе, новенькому кителю с чистым подворотничком и остановился на гладко выбритом, посвежевшем лице старлея.

Брови Веры медленно поползли вверх, а на бледных щеках проступил едва заметный румянец:

— Ба… Платонов, это вы? Или вас в Первой градской подменили на солиста ансамбля песни и пляски имени Александрова?

— Никак нет, товарищ младший юрист, оригинал в единственном экземпляре, — Алексей шагнул в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Решил, что являться в органы надзора в виде ободранного лешего — это прямое неуважение к букве закона. Разрешите присесть?

— Садитесь, раз пришли, — Вера с облегчением откинулась на высокую спинку кожаного кресла, смерив его насмешливым, но очень теплым взглядом. — И пахнет от вас… Чем это пахнет? Неужели «Тройной»? А где же привычный букет из махорки, пороховой гари и бензина третьей автобазы? Вы меня пугаете, Алексей Григорьевич. Уж не на свидание ли собрались после сдачи дела?

— На свидание с советским делопроизводством, Верочка, — хмыкнул сыщик, отодвигая стопку чистых бланков с края стола и присаживаясь напротив. — Зашел узнать, как продвигается подготовка нашего профессора к встрече с Военной коллегией. А заодно предложить свои скромные услуги в качестве чернорабочего. Рука правая цела, голова вроде на месте, а оставлять вас один на один с этой бумажной лавиной у меня совесть не поворачивается.

Вера посмотрела на горы папок вокруг себя, тоскливо вздохнула и провела ладонью по лицу, стерев на секунду маску сурового юриста:

— Ох, Платонов… Знали бы вы, какая это каторга. Заславский в Бутырках молчит как сыч, только требует адвоката из Академии наук и личное свидание с академиком Бакулевым. А мне к завтрашнему утру нужно свести воедино четыре эпизода: Валевскую из сорок седьмого, Розанову, Селезневу и покушение на Лаврову в Сокольниках. Плюс незаконное хранение наркотических веществ особой группы, плюс хищение инструментария, плюс материалы по Майе… Каждая бумажка требует описи, сквозной нумерации, визы экспертов и сшивания суровой ниткой в три прокола с сургучной печатью. У меня пальцы уже не разгибаются, честное слово.

— Так давайте сюда дырокол и нитки, — Алексей решительно закатал правый рукав кителя, пододвигая к себе пухлую пачку актов судебно-медицинского вскрытия. — На фронте учили не только стрелять, но и наградные листы сшивать так, чтобы генерал при проверке не придрался. С чего начнем?

— Начните с вещественных доказательств по особняку на Знаменке, — Вера с явным удовольствием передала ему толстую канцелярскую книгу в ледериновом переплете. — Нужно сверить опись фотопленок и колб с трофеями с протоколом негласного осмотра. Только ради всего святого, Платонов, пишите разборчиво. У вас почерк, конечно, не гимназический, как у нашего подопечного, но иногда ваши буквы похожи на стенографию шифровальщика генерального штаба.

—