МУР 1951 - Сим Симович

— Алексей… — голос девушки прозвучал совсем тихо, надтреснуто, со слабым хриплым присвистом в связках. Она попыталась приподнять голову, но сыщик мягко удержал ее за плечо.

— Лежите, Майя. Не двигайтесь. Все позади. Вы в безопасности, в Первой градской.

Она слабо сжала его пальцы своими холодными пальцами. Губы балерины тронула едва заметная, слабая улыбка, от которой у старлея щемяще кольнуло где-то под ребрами:

— Я помню… снег. И вашу шинель. Вы несли меня по сугробам… Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки.

— Никаких ям больше не будет, — Алексей бережно накрыл ее ладонь второй рукой, стараясь не тревожить перевязанное плечо. — Профессор арестован. Дело закрыто. Ваша нога заживет через пару недель, доктор сказал, связка цела, только растяжение. К премьере будете на сцене.

Майя медленно перевела взгляд на его забинтованную руку, на темные пятна засохшей крови на кителе, и в глазах ее блеснули слезы:

— Вы из-за меня чуть не погибли… Зачем вы поехали туда, Алексей? Ведь он мог убить вас обоих.

— Затем, Майя, что кто-то в этом городе должен защищать музыку от тех, кто считает себя вправе резать струны, — негромко, но очень твердо ответил Платонов. — Спите. Доктор велел дышать кислородом и не разговаривать до вечера.

Она не ответила, лишь послушно закрыла глаза, не разжимая слабой ладони. Дыхание девушки постепенно выровнялось, сделалось глубоким и спокойным. Майя провалилась в целебный, чистый сон, свободный от призраков подземелья.

Дверь палаты тихо, без малейшего скрипа приоткрылась.

Платонов повернул голову. На пороге стояла Вера Шестакова.

Следовательница выглядела так, будто сама провела эту ночь на передовой под артобстрелом. Форменное драповое пальто было расстегнуто, синий китель примят, серый пуховый платок сбился на плечи, открывая растрепавшиеся темные пряди волос. Под глазами девушки залегли глубокие синяки, тонкий нос заострился от бессонницы и нервного перенапряжения, а от одежды ощутимо тянуло морозным воздухом, машинной гарью и папиросным дымом петровских кабинетов. Под мышкой Вера держала объемистую кожаную папку с гербовым тиснением прокуратуры.

Она замерла на пороге, скользнув взглядом по спящей балерине, затем по рукам Алексея и Майи, сцепленным на краю одеяла. На лице Шестаковой на мгновение промелькнула сложная, трудноуловимая тень — смесь женской горечи, облегчения и глубокой усталости, но уже через секунду черты ее лица снова разгладились, вернув привычную строгую собранность офицера юстиции.

Алексей осторожно высвободил пальцы из руки Майи, поднялся с табурета и на цыпочках вышел вслед за Верой в коридор.

Они остановились у широкого окна с видом на заснеженный сквер. Внизу, у кованых ворот больницы, уже вовсю кипела утренняя жизнь: сновали санитарные полуторки, дворники ругались у куч мерзлого гравия, а по тротуарам спешили на смену рабочие в ватниках и каракулевых шапках.

— Ну что там на Петровке? — вполголоса спросил Платонов, потирая ноющее плечо.

— Все кончено, Алексей, — Вера тяжело прислонилась плечом к прохладному стеклу рамы, и в голосе ее впервые за все дни прозвучала неподдельная человеческая теплота. — Заславский раскололся на третьем часу допроса. Старик Мальцев лично вел протокол. Когда мы выложили перед профессором его сафьяновый блокнот, ножницы завода «Красногвардеец» и колбы с волосами из подвала — спесь с него слетела в одну секунду. Он подписал признательные показания по всем трем эпизодам. И по Розановой в Нескучном, и по Селезневой у монастыря, и по нападению на Лаврову в Сокольниках.

— А сорок седьмой год? — быстро спросил сыщик. — Валевская?

— Признал, — кивнула Шестакова. — До мельчайших деталей описал, как душил ее шелковым шнуром на Путяевских прудах. Сказал, что это была его первая «муза». После чего его тогда же, в октябре сорок седьмого, срочно бросили на закрытый атомный объект на Урал по личному указанию Курчатова, и зверь затих на четыре года, лишенный доступа к театру. Медицинская экспертиза Института Сербского признает его вменяемым. Суд будет закрытым, Военная коллегия Верховного Суда СССР. Высшая мера, без права на помилование.

— А Бородин? Чекисты успокоились?

Вера едва заметно усмехнулась одними уголками бледных губ:

— Подполковник Бородин сегодня утром имел крайне неприятный разговор в городском комитете партии. Мальцев положил на стол первому секретарю копию протокола допроса академика с признанием вины и рапорт майора Крида о попытке срыва оперативных мероприятий органами госбезопасности. Бородину объявили неполное служебное соответствие за дезориентацию следствия. Дело остается в производстве городской прокуратуры и МУРа до передачи в трибунал. Полковник Дронов уже готовит приказ о представлении всей нашей группы к ведомственным наградам.

Платонов тяжело выдохнул, глядя на кружащиеся за стеклом снежинки:

— К черту награды. Главное — успели. Еще бы полминуты в том подвале, и мы бы привезли сюда труп.

Вера Николаевна повернулась к нему. Ее темные глаза смотрели на старлея серьезно, глубоко, без капли прежней процессуальной колкости и высокомерия, с которыми она встретила его в первый день расследования. Она видела перед собой не просто дерзкого фронтовика-оперуполномоченного, нарушавшего инструкции главка, а человека, который в одиночку пошел против всей системы казенного отрицания, доказал невозможное и вырвал живую душу из лап безумия.

Следовательница медленно сняла шерстяную варежку с правой руки. Ее тонкая, озябшая ладонь с коротко остриженными ногтями легла в широкую, перепачканную пороховой гарью и бинтами руку Платонова.

Рукопожатие получилось крепким, твердым и долгим. В этом простом солдатском жесте не было лишних слов, обещаний или чиновничьих восторгов — в нем звенело молчаливое фронтовое братство двух людей, выдержавших самый страшный удар и устоявших на краю бездны.

— Спасибо, Платонов, — тихо, почти шепотом произнесла Вера, не отводя глаз. — За все спасибо. Если бы не вы… я бы до сих пор искала английских шпионов среди декораций. Берегите ее. Она действительно удивительная.

Девушка мягко высвободила пальцы, поправила тяжелую папку под мышкой и решительным шагом направилась к выходу по длинному больничному коридору. Стул дежурного милиционера скрипнул, каблуки ее форменных туфель мерно застучали по метлахской плитке, удаляясь все дальше, пока звук окончательно не растворился в утреннем шуме просыпающегося корпуса.

Платонов постоял у окна еще минуту, слушая, как город за стенами начинает свой новый, мирный трудовой день. Затем повернулся, тихо отворил белую филенчатую дверь и вернулся на свой табурет в палату номер семь, где на тумбочке мерно отсчитывали секунды маленькие дорожные часы, а в воздухе пахло хвоей, камфарой и