Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

за минуту, как будто всю жизнь только это и делал: плечи, грудь, пояс, рост, длину от пояса до пола. Ступню я велел измерить отдельно. Митя стоял, вытянув руки, и хихикал. Я записал цифры. Лустало спросил, во сколько все начнется.

— Наверное, в восемь.

— Хорошо, — сказал Лустало. — Здесь. Приведете вашего человека с гримом, мы дадим комнату.

Мы пожали друг другу руки.

Аня выслушала все, сидя у стола с разложенными учебниками. На словах «женское платье» она засмеялась в первый раз, на словах «загримировать под девушку» во второй, и смеялась долго.

— Сделаю, — сказала она, когда отсмеялась. — Только я никого никогда в девушку не превращала. Дядю Никиту делала стариком, хотя он и так старик. Софи делала цыганкой. Это другое.

— Здесь нужно, чтобы с десяти шагов в темноте не заподозрили. Не для сцены.

— Тогда легко. — Она встала. — Едем.

В магазине готового платья на Садовой, куда Аня велела везти, потому что помнила, что там одевается прислуга из приличных домов, она взяла дело в свои руки. Приказчица, немолодая, с булавками во рту, спросила, для кого берем. Аня ответила, что для горничной, которая поступает к нам с понедельника.

Взяли темную юбку, суконную, кофту с высоким воротом, пальто на вате, серое, из тех, что носят мещанки, и широкий платок, шерстяной, в котором можно спрятать не только вихор, но и половину лица. Ботинки Аня велела принести три пары. Купили все, на всякий случай.

Грим покупали на Невском, в театральной парикмахерской, где Аня, судя по всему, когда-то бывала. Пудра, румяна, черный карандаш, коробка с чем-то жирным, что кладут на щеки. Она перебирала это на прилавке быстро и уверенно, ничуть не теряясь. Похоже, она действительно разбиралась в этом.

Я принес сверток в зал, и Лустало вышел навстречу сам. Он поцеловал Ане руку.

Аня стояла посреди зала и смотрела. Ковер, мешки, гири, двое на ковре, которые не остановились, потому что им никто не велел, и потом Жак, который показался из-за канатов, вытирая шею, и в ее сторону поклонился так, как кланяются в цирке.

— Как это интересно, наверное, — сказала она мне, когда мы шли к комнате за раздевалкой. — Тренироваться.

— Да, — сказал я, и не соврал.

Платье село. Кофта была в плечах немного велика, но под пальто этого не было видно, а юбка пришлась как раз по росту. Митя стоял перед зеркалом, которое принесли из раздевалки, и то краснел, то фыркал, и Аня сказала ему сесть и не вертеться. Он сел.

Она работала минут пятнадцать. Смягчила брови, чуть подвела глаза, положила румяна так, что щеки стали круглее, чем были, а подбородок ушел в тень. Пудра. Потом платок, низко, по самые брови, концы под подбородок и назад, крест-накрест, как повязывают на морозе. Из зеркала на Митю посмотрела курносая девица лет семнадцати, из мещанок, с круглым лицом и хитрыми глазами.

— Не ходи широко, — сказала Аня. — Шагай короче. Руками не размахивай. Возьми муфту. И не смейся, ради бога. Как засмеешься, все пропало.

Он прошелся по комнате. Первый раз вышло смешно, второй раз лучше, третий — уже кое-как. Жак, стоявший в дверях, сказал что-то по-французски.

— Он говорит, — перевел Лустало, — что от такой девушки он бы держался подальше.

Аню Семён повез домой. Я проводил ее до саней. На прощание она попросила Митю не потерять муфту.

— Не потеряю, барыня. Пусть только попробуют отнять!

Аня и Митя рассмеялись, сани уехали.

На Николаевскую заехали по дороге. Я объяснил Корнееву, что задумал, тот покрутил головой и сказал «ну давайте попробуем». Через минуту он уже стоял в пальто.

— Мои на Лиговке с шести, — сказал он, садясь. — Сысоев с Тюриным вышли из дому в седьмом часу и свернули к вокзалу. Дальше мне доложат.

Он посмотрел на Митю, сидевшего напротив него в платке и с муфтой на коленях, и ничего не сказал. Ему, судя по всему, случалось видеть и не такое.

А Митя тем временем окончательно вошел в роль. Кокетливо улыбался, удивленно моргал. Явно артистическая натура. Решил подурачиться. Того и гляди, заигрывать начнет. Вот этого, пожалуйста, не надо.

Ехали в двух пролетках: мы с Корнеевым и Митей впереди, Жак с Лустало сзади. Жак занимал столько места, что Лустало сидел вполоборота. Я вынул из кармана браунинг и протянул Мите, рукояткой вперед.

— Возьми. Не для того, чтобы стрелять. Показать им, если что.

Он посмотрел на браунинг, потом на меня, и покачал головой.

— Не надо. Я так.

— А вдруг кто-то с ножом?

— Нож — это для того, кто боится. А я не боюсь, доктор. Уберите.

Я убрал, хотя и остался при своем мнении.

За вокзалом извозчики по знаку Корнеева остановились. Из темноты у забора вышел человек в чуйке, в шапке, надвинутой на глаза, и подошел к Корнееву с той стороны саней, где не было фонаря.

— Стоят, — сказал он негромко. — Второй переулок отсюда. Фонарь там не горит. Стоят у ворот, где ломовые. Двоих пропустили, мужика с мешком и старуху. Ждут.

— Давно?

— С полчаса.

Корнеев кивнул ему и повернулся к нам.

— Идти к ним всем нельзя. — Он посмотрел на Жака. — Особенно вам.

Жак развел руками. Что тут скажешь!

— Митя идет один, — сказал Лустало. — Мы стоим за углом. Как только услышим, бежим.

— Услышите, — пообещал Митя.

Он слез с саней, поправил платок, взял муфту обеими руками и пошел вперед по Лиговке короткими шагами, как учила Аня. Со спины это была девушка, которая торопится домой и боится опоздать. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул в переулок, и подумал, что если сегодня все пройдет плохо, я буду виноват в этом больше всех.

Мы дошли до угла и встали в тени. Корнеев с одной стороны, Жак с Лустало с другой, я посередине. Переулок был недлинный, темный, с сугробами вдоль заборов, и в конце его светилось одно окно. Митя шел по нему не спеша. У ворот, где стояли ломовые сани, от забора отделились две тени и пошли следом.

Дальше все произошло быстро.

Неразборчивый возглас (что-то вроде «стой»). Потом крик. Глухой удар, будто уронили мешок. Второй крик, опять что-то уронили, потом еще удар, и еще, и потом тишина, в которой