Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Нам нужен Ракитин. Бумагу об увольнении из Красного Креста мне выдали за десять минут и не задали ни одного вопроса, и вышло это не само собой. У этого человека (точнее, у его службы) в Петербурге были руки. Просить его о помощи не хочется. Но не просить было бы глупо. Я для него сделал очень много. Хотя и он для меня. Не факт, что без его участия Аня была бы сейчас вообще жива, не говоря уже о том, что роль его телеграммы в вытаскивании ее из монастыря трудно переоценить.

Почтово-телеграфная контора находилась на Литейном. У окошек стояли трое. Я взял бланк, сел к столу под лампой и написал текст три раза, потому что первые два никуда не годились. В первом было слишком много ненужных слов. Во втором слишком много того, что телеграфисту знать не полагалось. Третий я перечитал дважды и понес в окошко.

«Харбин, управление дороги, подполковнику Ракитину. Дело выиграно, Ваша телеграмма решила все. Благодарю. Противная сторона не отступит, средства и связи ее велики. Один не справлюсь. Прошу совета и помощи. Подробности письмом. Дмитриев».

Телеграфист посчитал слова, назвал сумму, я заплатил и ушел.

Аня открыла дверь сама, не дожидаясь Семёна. Она стояла в передней в домашнем платье, с закатанными рукавами.

— Ну что?

— Комиссия постановила ходатайствовать о допуске к испытаниям. Теперь конференция, потом уведомление. Если оно придет, начну сдавать. Всю программу, без изъятий, как взаправдашний студент.

Она ничего не сказала. Просто взяла меня за отвороты сюртука мокрыми руками, притянула к себе и постояла так, уткнувшись лбом мне в грудь.

— У тебя все получилось. Даже не верится. Пойдем обедать.

За обедом я рассказал про Кравкова и рецепты.

Аня засмеялась.

— Будем учиться вдвоем. Я буду спрашивать тебя и сверять ответы по учебникам. И попробуй не ответь!

Я только развел руками. Потом сказал ей, что попросил помощи у Ракитина, потому что иначе никак. Аня подумала и согласилась.

— Но эти люди от тебя снова чего-то попросят, — сказала она.

Мне пришлось снова развести руками.

К Корнееву я пошел пешком, и по дороге встретил толпу.

Люди пели. Много голосов. По площади со стороны Лиговки шла толпа, человек триста или четыреста, рабочие, в пальто, в полушубках, в картузах, шли плотно, посередине мостовой, и над передними рядами качался на палке красный лоскут. Не флаг, а кусок материи, привязанный к палке. Из толпы кто-то швырял вверх пачки листков, они разлетались и ложились на снег. Прохожие жались к стенам. Извозчик у гостиницы стегнул лошадь и уехал подальше.

С другой стороны площади стояла полиция. Цепь городовых от угла до угла, черные шинели, за ними два десятка конных, и в стороне, отдельно, несколько казаков на лошадях. Впереди цепи пристав, в шинели, при шашке.

Я встал у стены, под вывеской. Хорошо бы конечно уйти, но я решил увидеть, что будет дальше.

Пристав что-то кричал. Слова были известные: разойтись, немедленно, именем закона. Ему свистели. Толпа не остановилась и не побежала, а шла как шла, только медленнее, и передние ряды остановились от цепи шагах в двадцати от нее. Потом полетел камень, еще один, потом что-то, что звякнуло.

Городовые пошли вперед. Двое из цепи бросились к палке, один схватил ее, толпа сомкнулась, и на месте, где только что был красный лоскут, стало не видно ничего, кроме спин. Кричали. Кого-то тащили за шиворот, кого-то отбивали.

Выстрел ударил из середины толпы, сухо, как ломают доску. Потом второй, откуда не понять. Я увидел, как городовой вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Еще два выстрела, вразнобой. Затем пошли конные.

Они врезались в толпу с фланга, и толпа рассыпалась. Только что было четыреста человек, и вот их нет: бегут врассыпную, в подворотни, во дворы, на Лиговку, лошади идут через ряды тех, кто еще остался, и шашки у конных наголо. Как я понял, не для того, чтобы рубить, а чтобы видели.

Впрочем, один ударил. Я видел, как он замахнулся с седла на парня, который бросился к нему, и как парень схватился за руку и сел на снег.

Все заняло, может быть, минуту. На площади остались шапки, листки, палка без лоскута, кто-то лежал у тумбы, и вокруг него уже стояли двое городовых. И парень у края мостовой сидел, зажав руку ладонью, и смотрел, как течет сквозь пальцы.

Я пошел к нему. Не побежал. Бежать в такие минуты опасно, могут принять за одного из манифестантов.

— Вставай. Идем.

Он посмотрел на меня снизу, не понимая. Лет двадцать, лицо круглое, пальто тонкое, не по погоде. Рукав на плече разваливался, из-под пальцев текло.

— Я врач. Вставай, кому говорю.

Он встал. Я взял его за здоровую руку, повел к ближайшей подворотне. Конный посмотрел на нас сверху и отвернулся — его это больше не касается. В подворотне было темно, но не слишком. В глубине ворота во двор стояли приоткрытыми. Дальше я его не повел.

— Садись. Сюда, к стене. Руку дай.

Я не стал резать рукав: он и так был разрублен. Рванул по разрубу вверх и в сторону. Рубаха под ним была уже красная, и ее я порвал тоже.

Рана шла по наружной стороне плеча, сверху вниз, чуть наискось, длиной в ладонь. Мышцы не рассечены насквозь, до кости не дошло. Кровь шла густо, но текла, а не била. Значит, артерия цела. Я приложил к ране сложенный вчетверо платок и прижал ладонью.

— Держи вот так. Сам. Сильно, не бойся.

Он прижал. Пальцы у него подергивались.

Индивидуальный пакет лежал у меня во внутреннем кармане с самого Харбина. Мало ли что может случиться, и вот, случилось. Я разорвал оболочку и вытащил бинт.

— Пальцами пошевели. Всеми.

Он пошевелил. Все пять слушались.

— Кисть подними. Вверх, ко мне. Так. Пальцы растопырь.

Поднял. Растопырил. Значит, нерв цел, а он проходит как раз там, где рубили, и мог быть перебит. Я тронул запястье: пульс бился, кисть теплая. Все, что могло быть плохо, было хорошо. Оставалась рана, но ее зашьют.

Я убрал платок и забинтовал. Пятно проступило сквозь марлю, но не поползло дальше. Хорошо.

— Как тебя зовут?

— Кузьма.

— Кузьма, слушай меня. Повязку не трогать, руку держать согнутой, вот так,