Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Беседа. Посмотрят, соображаю ли я вообще в медицине. Не экзамен, разумеется. То есть завтра решат, стоит ли меня вообще экзаменовать.

В академию я пошел пешком, через Литейный мост, с запасом: опоздать к четырем профессорам значило закончить беседу до ее начала.

Кабинет номер восемнадцать пришлось поискать. Коридор во втором этаже был длинный, с высокими окнами, и по нему ходили студенты в мундирах, кучками и по одному. На меня не смотрели. Штатский в сюртуке в этом коридоре мог быть кем угодно: просителем, поставщиком, чьим-нибудь родственником. Дверь под номером восемнадцать была заперта. Я встал у окна напротив и стал ждать. Браунинг в правом кармане сюртука казался тяжелее обычного. Носить его к профессорам было глупо, но выходить сейчас на улицу безоружным было бы еще глупее.

Они появились через несколько минут, все четверо, со стороны лестницы, и шли не торопясь, разговаривая. Все в форменных сюртуках. Впереди высокий, лет пятидесяти, с седеющей бородой и бледным кабинетным лицом. Рядом другой, помоложе, с острой бородкой и жестким взглядом. Сзади двое: широкий, с окладистой бородой, и самый молодой, лет тридцати пяти, подтянутый, с усами, который на ходу вынул часы, посмотрел и убрал.

Я стоял у окна, меня они не знали, рядом находились студенты, и поэтому услышал, что они говорили.

— Сколько нам потребуется? — спросил тот, что с острой бородкой.

— Если господин действительно нигде не учился, полагаю, недолго, — ответил молодой с часами.

— Двадцать минут? — сказал широкий.

— Не будем говорить заранее, — сказал высокий и достал ключ.

Они вошли. Дверь закрылась. Я подошел к двери. Из-за нее слышно было, как двигают стулья. Потом она открылась, и высокий, стоя на пороге, посмотрел в коридор и нашел меня.

— Господин Дмитриев? Войдите.

Комната была небольшая, с окном во двор и длинным столом. За стол сели все четверо, лицом к двери. Для меня стул стоял по другую сторону. Папку с документами я положил на край стола.

Высокий заговорил первым. Это был Яновский. Терапевт, ученик Боткина, старший здесь по возрасту и, надо думать, по положению. Портреты профессоров я видел на стене в коридоре и как следует изучил.

— Господа, прошение вам известно. Проситель установленного медицинского курса не проходил, однако служил зауряд-врачом на театре военных действий и представляет необычные свидетельства о своей практической деятельности. Прошу определить, заслуживает ли его ходатайство дальнейшего движения.

Он повернулся ко мне.

— Господин Дмитриев. Это не испытание на звание лекаря. Никаких прав результат сегодняшней беседы вам не дает. Мы решим только, докладывать ли о вас Конференции в благоприятном смысле. Вопросы будут задавать все. Отвечайте коротко.

— Понял.

Молодой с усами вынул часы и положил на стол перед собой, циферблатом вверх. Федоров, хирург, самый молодой из четверых, уже два года как со своей клиникой. Широкий с окладистой бородой был, стало быть, Кравков, фармаколог. Значит, с острой бородкой — Турнер.

Начал Турнер. Он не смотрел ни в бумаги, ни на коллег.

— Назовите кости предплюсны.

— Таранная, пяточная, ладьевидная, кубовидная, три клиновидных. Семь.

— Ветви бедренной артерии.

Я перечислил. Поверхностные, потом глубокую артерию бедра с ее огибающими и прободающими, потом нисходящую коленную.

— Где проходит подколенная артерия?

— В подколенной ямке, продолжает бедренную по выходе из приводящего канала. Лежит глубже всего, на кости и на капсуле сустава, вена поверхностнее, нерв еще поверхностнее и снаружи. У нижнего края подколенной мышцы делится на переднюю и заднюю большеберцовые.

— Какие нервы могут быть повреждены при переломе шейки малоберцовой кости?

— Общий малоберцовый. Он огибает шейку снаружи, под кожей. Отломок, гематома, тугая повязка — и стопа повисает.

Турнер продолжал, не меняя голоса. Ранние признаки туберкулезного коксита у ребенка. На что смотреть при врожденном вывихе бедра, когда ребенок идет. Как вправить вывих плеча по Кохеру и в какой момент ждать щелчка. Я отвечал коротко, как просили. На вывихе плеча Турнер впервые посмотрел не на стену, а на меня, кивнул и откинулся на стуле. Больше он не спрашивал.

Федоров пошел по хирургии. Огнестрельное ранение живота, шесть часов, пульс сто двадцать, живот как доска. Я сказал: вскрывать. Не ждать. Каждый час ожидания — это то, что из дырявой кишки успевает вытечь в живот. Ревизия, ушивание, дренаж. Потом он сказал про мою мазь.

— Двадцать четыре тяжелых, семнадцать на поправку, — сказал он. — Это очень интересный результат.

Я скромно кивнул.

Яновский спрашивал терапию. Крупозная пневмония: что слышно в первые сутки, что на третьи, когда ждать кризиса и как отличить его от начала нагноения. Чем плеврит с выпотом отличается от пневмонии при выстукивании и как идет верхняя граница тупости. Я назвал линию Дамуазо, и он согласился. Потом спросил, что я услышу при недостаточности аортального клапана и где буду слушать.

— Диастолический шум, дующий, во втором межреберье справа и по левому краю грудины. В точке Боткина слышно лучше всего. Пульс скорый и высокий. Давление на плечевой артерии большое, и на бедренной, если приложить трубку, можно услышать двойной тон.

— Что еще увидите, не прикладывая ничего?

— Как качается голова в такт пульсу. И как бледнеет и краснеет ноготь, если на него нажать.

— Брюшной тиф, вторая неделя. Что у него с пульсом?

— Медленный не по температуре. И двойной под пальцем, дикротический.

Потом он спросил, что я делаю с пневмонией, когда сердце начинает сдавать, и я ответил: наперстянка, камфора под кожу, вино, а если совсем плохо, то и это не помогает. Он кивнул опять, и я не понял, доволен он или просто отметил.

К этой минуте мне стало казаться, что дело идет хорошо. Час, наверное, прошел, никак не двадцать минут. Турнер молчал, Федоров не смотрел на часы. Я отвечал и чувствовал под собой твердую землю.

Заговорил Кравков. Голос у него был тихий, и за целый час он не сказал ни слова.

— Хлороформ и эфир. Что опаснее для сердца и почему?

— Хлороформ. Он останавливает сердце сразу, в первые минуты, еще до того, как больной уснул. Эфир дольше и грязнее, но убивает дыхание, а не сердце, и его можно успеть остановить.

— Наперстянка. Отчего ее нельзя давать долго?

— Накапливается. Действие не проходит с последней дозой, и на пятый или шестой день больного тошнит, пульс редеет, а потом путается.

— Хорошо. Возьмите перо.

Перо, чернильница и лист лежали на столе