Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Она потрясающая! Верю. Такую в келье не удержишь. Ну что ж, тем лучше для газеты, если до нее дойдет.

Гиляровский выпил чашку чая в три глотка и встал.

— Теперь напомните, чтобы я не путал. Монастырь?

— Староладожский Успенский. Женский.

— Вас взяли когда?

Я назвал число.

— Следователь?

— Терехов, окружной суд. Дело прекращено.

— Мировой?

— Шергин знает участок и фамилию. Поверенный жены, Валериан Осипович. Живет на Кирочной.

— Поверенный отца, не к ночи он будь помянут?

— Стахеев.

Он повторил все это про себя один раз, шевеля губами, записывать не стал.

— Я найду Шергина сам.

Он взял мою руку, и я опять подумал про пальцы.

— Держитесь, доктор. Ольге я телеграфирую, что вы живы и упрямы. Это, по-моему, главное.

Он вышел, и мне показалось, что каменная лестница загудела под его шагами.

* * *

Глава 14

…Аня спала.

Она лежала на боку, лицом ко мне, с ладонью под щекой, и дышала медленно и глубоко, как спят люди, которым ничего не снится или снится что-нибудь хорошее. Лампу я прикрутил, но не погасил. Ей свет не мешал.

Я смотрел на ее руку, лежащую поверх одеяла. Кожа на костяшках потрескалась, ногти обрезаны совсем коротко, у большого пальца порез. Руки сиделки. Показать их мне она за весь вечер так и не дала, сказала «потом», и я не настаивал. Похудела. Ключицы стали заметнее, и платье, единственное, в котором ее увезли и в котором привезли, висело теперь на спинке стула так, будто было с чужого плеча. Может, я и преувеличиваю, но немного.

Мне спать не хотелось. Я лежал и перебирал день с самого начала.

Народу в зале съезда собралось много.

В первом ряду сидела княгиня Гагарина, в черном, прямая, с сумкой на коленях, и рядом с ней Гиляровский. Он сделал все, как обещал. Записная книжка на колене — как вытащенный из кобуры револьвер, карандаш в руке. Этого хватило. Стахеев, войдя, посмотрел на первый ряд, задержался на нем ошеломленным взглядом. Узнал! Точно, узнал. И перепугался, хотя виду не подал.

У стены стоял Лыков, у двери Корнеев. И еще человек десять, которых я не знал: чиновник в вицмундире, две дамы, трое молодых людей с хитрыми лицами и тоже с записными книжками. Наверное это публика, которую обещал Гиляровский. Откуда он ее взял, спрашивать неудобно.

Мельгунова в зале не было. Графа не было тоже.

Аню ввели через боковую дверь. Впереди судебный пристав, в мундире, с цепью на груди, за ней немолодая монахиня в черном, которая села у стены и сложила руки. Аню посадили отдельно, на скамью, где положено сидеть обвиняемой. Я встал и пошел к ней. Пристав шагнул навстречу и поднял ладонь.

— Нельзя. До окончания.

— Я муж.

— До окончания, — повторил он.

Спорить с приставом было глупо, и я сел. Между нами было шагов пятнадцать и проход. Она смотрела на меня, я на нее. Лицо спокойное. Я знал, чего ей стоит это спокойствие.

Секретарь прочел приговор мирового, потом отзыв защиты. Он читал монотонно и быстро.

Стахеев заговорил первым. Дочь знала волю отца. Отец запретил брак прямо, словами и запиской. Дочь проехала несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который был запрещен. Приговор законен, и оснований его менять нет. Показаний свидетелей со стороны защиты на мировом суде не было, а тут они вдруг появились, что странно.

Вызвали Семена.

Стахеев начал издалека.

— Вы понимаете, что такое присяга?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что за ложное показание под присягой полагается наказание по Уложению? Даже не арест. Тюрьма.

— Понимаю.

— Тогда объясните съезду, отчего вы молчали до сегодняшнего дня. Ваша хозяйка в монастыре. Вы живете с вашим хозяином в одной квартире. Чего вы ждали?

— Боялся, — сказал Семён.

— Чего?

— Того самого. Что скажу, а меня посадят.

— А теперь не боитесь?

— Теперь боюсь. Только молчать хуже.

Председатель попросил изложить по существу, и Семён так и сделал. В Харбине, в госпитале, в день венчания. Вадим Александрович велел идти на телеграф и дать графу Батурину телеграмму, что просит согласия на брак с дочерью. Дал три рубля, бумажкой. Он не пошел. Деньги пропил в трактире у вокзала, каком, не помнит, там их три рядом. Вадиму Александровичу сказал, что отправил. Тот поверил, потому что ему было не до того: Анна Николаевна лежала при смерти.

— Отчего же пришли теперь?

— Оттого, что она в монастыре из-за меня. Я струсил и соврал, а сидит она. Дальше молчать я не мог.

Стахеев пошел по мелочам, как и предсказывал Шергин.

— В котором часу это было?

— Утром.

— В котором?

— Часов в десять. Или в одиннадцать.

— Так в десять или в одиннадцать?

— Не помню. До обеда.

— Где стоял доктор, когда давал вам поручение?

— В коридоре. У палаты.

— Какими словами?

— Слов не помню. Помню смысл: иди на телеграф, дай графу телеграмму, что прошу согласия.

— Кто еще это слышал?

— Господин подполковник Ракитин. Наверное. Рядом стоял.

— Свидетель не помнит ни часа, ни слов, — сказал Стахеев съезду. — Зато помнит подполковника. Прошу занести.

Занесли. Семён стоял и смотрел перед собой. Ни разу не взглянул на меня, и правильно сделал.

Потом поднялся Шергин и подал телеграмму Ракитина. Секретарь прочел ее вслух: число, поручение, «содержание слышал лично», подпись.

Стахеев потребовал отложить дело. Телеграмма не показание. Подполковника надлежит допросить по месту службы, по поручению съезда, под присягой. Что же до свидетеля, то он только что сознался в растрате и в обмане хозяина, и полагаться на такого человека нельзя ни в чем. Госпожа Дмитриева должна оставаться там, где ей определено.

Шергин встал. Говорить ему пришлось долго. Откладывать незачем, сказал он. Телеграмма подтверждает главное в показании свидетеля: было поручение, был день, был приказ просить согласия. Свидетель показал против себя. Человек, который хочет помочь ложью, не сознается заодно в поступке, за который его самого могут судить. И главное. Муж обвиняемой не пытался обвенчаться тайком, не спросив отца. Он распорядился спросить и был уверен, что спросили. Где здесь умысел на неповиновение? Его нет ни у мужа, ни у жены. А без умысла нет и статьи.

Товарищ прокурора