Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Вадим Александрович. От княгини Гагариной.

На карточке, под гербом, было написано карандашом, крупно, без наклона: «Милостивый государь Вадим Александрович. Узнала, что вы освобождены. Хотела бы видеть вас и переговорить относительно Анны. Е. Гагарина».

— Кто принес?

— Лакей. Ливрейный. В передней стоит.

Я вышел. Лакей был немолодой, в синей ливрее с галунами, и держался в моей прихожей так, как люди из такого дома держатся в чужих: не глядя по сторонам.

— Передайте ее сиятельству, что буду рад явиться в любое удобное для нее время.

— Ее сиятельству было бы удобно теперь, если вы не возражаете.

— Теперь?

— Ее сиятельство изволит ожидать в экипаже. У ворот.

В столовой я, кажется, не сразу нашел слова, потому что Корнеев встал и выглянул в окно. Внизу стояла карета с гербом на дверце. Лыков положил папиросу. Ольхин, который с княгиней был немного знаком, на секунду закрыл глаза. Шергин снял пенсне.

Я знал ее только по Аниным рассказам, и этого хватило.

— Ну конечно, — сказал я. — Ждать под окнами. Кто бы сомневался. — И лакею, в переднюю: — Передайте, что прошу немедленно.

Затем Семёну:

— Чай свежий. Плюшки убери. Пошли мальчишку от швейцара в кондитерскую на углу, пусть возьмет что-нибудь самое приличное, живо.

Через минуту на лестнице послышались шаги, неторопливые и тяжелые, и Семён, успевший вернуться, распахнул дверь столовой и произнес так, будто всю жизнь только этим и занимался:

— Княгиня Гагарина.

Мы встали все пятеро.

Она была такая, как рассказывала Аня: высокая, сухая, прямая, в черном, на вид лет пятидесяти, с лицом, на котором никто ничего не прочтет без ее разрешения. Манто она оставила Семёну, и он, судя по всему, принял его, как принимают знамя.

— Ваше сиятельство, — сказал я. — Боюсь, вы застали нас в сложное время.

Она оглядела стол. Бумаги, стаканы, чернильницу, папиросу Лыкова в блюдце.

— Да, в сложное. Но, кажется, в самое подходящее. Вы обсуждаете Анну?

— Да.

— Тогда, если господа не возражают, я тоже хотела бы послушать.

Господа не возражали. Я представил всех. Лыков, судебный следователь, почти уже бывший. Ольхин, присяжный поверенный, мой. Шергин, поверенный Анны Николаевны. И Корнеев.

— Алексей Петрович Корнеев. Он занимается частными розысками.

— Мельгуновым? — спросила княгиня.

Корнеев, за месяц знакомства ни разу не изменившийся в лице, посмотрел на нее с интересом. С настоящим.

— В том числе.

— Прекрасно. Значит, с вами мне особенно интересно познакомиться.

На диван у стены она не села, хотя Ольхин уже двинулся было его предложить. Княгиня отодвинула стул между Шергиным и Корнеевым и села к бумагам. Семён поставил перед ней чай.

— Продолжайте, господа. Где вы остановились?

Поверенные помолчали. Шергин надел пенсне, снял его и заговорил, глядя в свои выписки, первые минуты так, будто читает вслух в присутствии начальства. Потом до него дошло, что церемоний ей не нужно, и через пять минут разговор снова стал разговором. Княгиня слушала не перебивая и раза два спросила по существу: кто судья и как записано в приговоре про возраст. Шергин показал. Она прочла и вернула.

— Я знаю Николая Батурина тридцать лет, — сказала она. — Знала его, когда он еще не был таким. Так вот, господа, вы обсуждаете не то. Вы обсуждаете срок. Ему не нужен срок. Николай Батурин хочет вернуть ее.

— Для этого посадил на восемь месяцев? — спросил я.

— Именно для этого. — Она повернулась ко мне. — Вы думаете, он рассчитывает, что Анна отсидит в монастыре восемь месяцев? Он рассчитывает на две недели. На три. Ну, на месяц. Что она посидит в келье, посмотрит на стены, поест щей и сломается. Он знает свою дочь такой, какой она была в тринадцать лет, и в тринадцать это, может быть, и сработало бы.

— И что тогда? — спросил Лыков.

— Тогда к ней приедут. Не он, он не поедет. Приедет человек и предложит свободу. В обмен на возвращение домой и отказ от мужа. Все очень просто. Он не палач, господа, он хозяин: он не ломает то, что хочет вернуть. Он запирает и ждет.

Никто не ответил. Я думал о том, что Аня в тринадцать лет и Аня после Читы два разных человека и что отец видел только первую. От этой мысли стало легче. Ненамного.

— Хороших предложений у нас нет, ваше сиятельство, — сказал Ольхин.

— Я вижу. Тогда что есть?

— Остается отзыв, — сказал Шергин. Он начал загибать пальцы.

— Возраст: семнадцать лет, правила о несовершеннолетних, которые судья в какой-то мере обошел. Чрезмерность: восемь месяцев, наивысший срок, за брак, который церковь совершила и признала. Харбин: болезнь, война, десять тысяч верст, врачи, священник, все письменно. И спорность самого запрета: записка годичной давности, черновик, где запрещены сношения, а не брак. Все это я скажу съезду, и срок собьют, я почти уверен. Но для полного разворота дела, чтобы не срок, а оправдание, мне не хватает одного обстоятельства.

— Какого? — спросила княгиня.

— Доказательства того, что перед браком родительское согласие хотя бы попытались испросить. Статья говорит: без испрошения. Если испрашивали, состав рассыпается.

— Телеграф? — сказал Корнеев. — Из Харбина в Петербург телеграмма идет сутки.

— Если существовала телеграмма, — сказал Шергин, — это меняет все. Запрос отцу. Любой. Даже без ответа. Квитанция харбинской конторы, и я иду в съезд другим человеком.

Все посмотрели на меня.

— Не существовала, — сказал я. — Мы не спрашивали. Не о чем было спрашивать, ответ мы знали.

И разговор уперся в стену. Шергин перебирал выписки. Ольхин глядел в стол. Лыков потянулся за папиросой и не взял. Княгиня сидела прямо и молчала.

Дверь открылась. Семён вошел, но не с подносом и не с кондитерской. Руки у него были пустые. Он остановился у порога и стоял. Несколько секунд на него никто не смотрел: слуга у двери, ждет распоряжений.

— Вадим Александрович.

— Да?

— Я знаю, как Анну Николаевну вытащить на свободу.

Стало тихо. Все повернулись к Семёну.

* * *

Глава 13

— Как? — спросил я.

Семён переступил с ноги на ногу. Мялся. Пять