Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

обратную сторону. Железная дверь, крытый переход с окнами в один ряд, за ними двор в сугробах и кусок Шпалерной. Потом паркет, и звук снова стал судейский: бумаги, шаги, голоса за стенами. Пять минут.

Терехов встретил меня стоя. В прошлый раз он сидел. Писарь был на месте, с чистыми листами, но не писал.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

— Вчера по вашему делу явился свидетель. Весьма важный. Его показания, проверенные мною, полностью опровергают показания, которые ранее были положены в основание обвинения. Ввиду этого я признал дальнейшее производство против вас не имеющим достаточных оснований и представил материалы прокурору. Прокурор согласился с моим заключением. Сегодня утром окружной суд постановил производство по обвинению вас по статье тысяча пятьсот сорок девятой прекратить. Постановление о взятии под стражу отменено. Вы свободны.

Он сказал это стоя, глядя мне в лицо, и подал лист. Я прочел. Печать, подпись, все по форме, как и в прошлый раз, только в другую сторону.

— Кто этот свидетель?

— Княгиня Гагарина. Елизавета Сергеевна. Явилась сама, без вызова. — Он помолчал. — Вы с ней знакомы?

— Нет. Но теперь очень хочу познакомиться.

Аня рассказывала мне про нее в Харбине. Высокая, громкая, назвала дурой и отправила на войну. Про то, что она умеет приходить в окружной суд без вызова и ломать дело за один день, Аня не рассказывала. Наверное, не знала.

— А что же те свидетели, — спросил я, — которые показывали против меня?

Терехов посмотрел в сторону, в окно, во двор.

— Свидетели свидетелям рознь.

Больше он на эту тему говорить не собирался, и я не стал спрашивать. Спросил о другом.

— Что с приговором моей жене?

— Это не в моей компетенции. Дело мирового судьи. Насколько я понимаю, Анна Николаевна остается там, куда направлена по приговору. В монастыре.

— Понятно. А свидание с ней? Кто разрешает?

— Не я. Место заключения назначено, порядок содержания — тоже. Обратитесь туда или через поверенного. — Он взял со стола второй лист. — Копия постановления следует с вами. Вещи получите внизу.

Внизу тот же дежурный с той же толстой книгой достал мешок с номером. Часы. Бумажник, деньги пересчитали вслух, до копейки сошлось. Ключи, три штуки, с Аниными ярлыками: парадная, кабинет, мастерская. Ее почерк на тетрадных клочках. Я расписался, что получил все, и мне открыли дверь на улицу.

Шпалерная. Солнце, мороз, снег, извозчик на углу. После дней под лампой без абажура глазам стало больно. Я постоял на тротуаре, застегивая пальто, и попробовал думать.

Домой. Там бумаги, там Семён. К Ольхину. К Шергину, потому что теперь главное дело у него. В Старую Ладогу, десятки верст по зимней дороге, и что там делать, стоять у ворот? И тут с угла ко мне пошел человек в пальто, и я узнал его раньше, чем разглядел лицо.

— Петр Андреевич.

— Я знал, во сколько вас выпустят, — сказал Лыков. — Терехов сказал.

— Я знаю, что случилось, — продолжил он. — Все. И про княгиню, и про мирового, и про Старую Ладогу. Теперь так. Ваше дело кончено, а ее только начинается, и оно хуже вашего, потому что там не следствие, а приговор. Надо собраться. Вы, Ольхин, Шергин, я. Сесть и решить, как ее вытаскивать. Сегодня.

— Да, — сказал я. — Едем ко мне. Там все бумаги, все, что собирала Аня. И Семён. Там и поговорим.

— Тогда поехали.

Он поднял руку, и извозчик на углу тронул с места. Я сел первым и назвал адрес: Тверская, дом с башней.

* * *

Глава 12

* * *

Колокол ударил в темноте. Анна открыла глаза и в первые секунды искала взглядом окна на Тверскую. Их не было. Было одно, маленькое, под самым потолком, серое пятно с тянущим от него холодом.

Потом вспомнила. Ее привезли за полночь, после дороги, которая тянулась весь день: карета на полозьях, две перемены лошадей, полицейский чиновник, дремавший напротив с портфелем на коленях, и ворота, в которые он долго стучал. Сестра с фонарем, лестница, эта дверь. Спать легла не раздеваясь, только сняла ботинки.

Комната была шагов пять на четыре. Кровать с жестким тюфяком, стол у окна, табурет, сундук, печь в углу, к утру еще теплая, рукомойник с жестяным тазом. Икона с лампадой, огонек за ночь не погас. Не тюрьма. Келья, какие она видела в детстве, когда мать возила ее на богомолье, только теперь ее собственная. Шубка висела на гвозде у двери, шляпа лежала на сундуке. Больше у нее не было ничего: ни белья, ни гребня, ни второго платья. Из мирового участка ее увезли так, как она туда приехала.

Она умылась ледяной водой, заплела косу пальцами и надела ботинки. За дверью кто-то переступал с ноги на ногу.

— Анна Николаевна. — Голос старушечий, негромкий. — Матушка велела вас в храм проводить.

Монахиня оказалась маленькая, круглая, лет семидесяти, в черной мантии до полу. Дышала с присвистом и ходила, держась за перила. Назвалась: мать Варвара. Приставлена к вам матушкой игуменьей. Куда вы, туда и я.

— Всегда?

— Всегда, милая. Такой порядок.

По двору уже шли черные фигуры, по две, по три, молча, к собору. Собор стоял низкий, белый, с толстыми стенами и одной главой, очень старый. Внутри он оказался еще ниже, чем снаружи, и холодный, как погреб. Свечи горели у аналоя и у икон, остальное тонуло в темноте. Монахини встали по своим местам, послушницы за ними, у стены несколько богомолок в платках. Мать Варвара поставила Анну рядом с собой, справа, у столба, и больше на нее не смотрела.

Смотрели другие. Не оборачиваясь, не грубо, по-монастырски: мельком, когда клали поклон, когда передавали свечу. Анна поняла это быстро. Ее знали все. Обитель небольшая, полторы сотни сестер, и новость про графскую дочь, которую посадили за то, что вышла замуж, обошла ее за ночь. Ну и пусть. Анна держала спину, как учили, и крестилась, когда крестились все.

Служба шла долго. В Харбине она проводила по двенадцать часов у перевязочного стола, и это было легче: там заняты руки. Ноги замерзли к концу первого часа. Она переступала, когда переступали монахини, и считала время по свечам: одна сгорела, зажгли вторую.

В трапезной, длинной, с двумя рядами столов и кафедрой, откуда читали вслух, пока