Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Терехова нашли через пятнадцать минут, в прокурорском крыле. Лицо у него было таким, какое бывает у человека, когда он еще не знает, что случилось, но готовится к худшему.

— Чем могу служить, ваше сиятельство?

— Я хочу дать показания по делу доктора Дмитриева. Как свидетель.

— Ваше сиятельство, у меня в настоящее время… — Он посмотрел на часы, на нее, на портфель. — Дела.

Он не договорил. Отказать ей было можно, по закону свидетелей вызывают, а не принимают с улицы. Он это знал. Она тоже знала. Но он посторонился и показал на дверь.

— Прошу.

Кабинет, стол, два стула, шкаф, полный дел. Писаря на месте не оказалось, и Терехов сел писать сам.

— Вы с поверенным, ваше сиятельство?

— Зачем мне поверенный? Вы шутите.

— Я понял. Извините.

Он записал число и час. Имя, звание. Вероисповедание. Спросил про возраст.

— Пишите: достаточный.

Он написал что-то, и она не стала смотреть что. В родстве или свойстве с обвиняемым не состоит. С потерпевшей знакома с ее рождения.

— Расскажите, что вам известно об обстоятельствах отъезда Анны Николаевны Батуриной от родителей.

— Известно все, потому что все это происходило у меня в доме.

И она рассказала, а он записывал, длинно и разборчиво, ни разу не переспросив. Письмо из Италии, отправленное с почтамта во Флоренции, до востребования. Ее ответ, в котором она запрещала. Приезд Анны в Петербург с попутчицей, вдовой действительного статского советника Арсеньевой, которая сдала ей девушку с рук на руки в передней. Два дня уговоров. Община, куда с семнадцатью годами не берут. Санитарный отряд комитета, вольнонаемная помощница, передовая партия, списки, которые она подписывала сама и которые лежат в комитете по сей день. Городской лазарет. Вокзал.

— Деньги на дорогу дала ей я. Из своих. На перроне, в конверте. Больше денег ей никто не давал.

— Известно ли вам, состояла ли Анна Николаевна в это время в сношениях с Дмитриевым?

— Известно, что не состояла. Она не знала, где он и жив ли он. Я это знаю, потому что спрашивала, и не один раз: мне нужно было понять, к кому она бежит. Она бежала не к кому, а от чего. Про доктора она мне не сказала ни слова. Я узнала о его существовании сегодня утром, из письма, которое пришло ко мне из этого самого дома на Тверской. Оно при мне.

Она вынула письмо и положила на стол. Терехов прочел его до конца, как читал все, и на строке «он не знал, что я еду» задержался.

— Позволите приобщить к делу?

— Снимите копию. Оригинал мой.

— Будет снято при вас.

— Теперь о показаниях так называемых свидетелей, — сказала княгиня. — В октябре прошлого года Анна Батурина жила на вилле под Флоренцией, под присмотром отца, матери, горничной и садовника. Дмитриев служил в Петербурге.

Терехов записал.

— И последнее. Граф Батурин все это знает. Он приезжал ко мне сам, когда вернулся из Италии, с предписанием, и я сказала ему в лицо, что дочь его состоит при санитарном отряде моего комитета, куда я ее определила, и находится в пути. Про Дмитриева ни он, ни я не сказали тогда ни слова, потому что Дмитриева в этой истории не было. Так что свою жалобу граф писал, зная, что в ней нет правды. Запишите. Я подпишу.

Он записал. Потом прочел ей протокол вслух. Она слушала, не перебивая, и подписала на каждом листе. Копию с письма сняли при ней. Она забрала оригинал.

У двери княгиня обернулась.

— Я надеюсь, что в этом здании существуют закон и совесть. Если нет, тем хуже для всех, кто здесь служит.

Дверь закрылась.

Терехов сидел за столом. Три листа протокола лежали перед ним, письмо в копии рядом. Он положил локти на стол и взялся за голову обеими руками, чего с ним не случалось, кажется, с университета.

Жалоба графа была составлена хорошо. И вот теперь княгиня, комитет, списки, лазарет, вокзал, попутчица с именем, письмо. И визит самого графа к ней с предписанием, о котором граф в жалобе не упомянул. Свидетели, значит, лгали. Кто-то нашел их, научил и привел, и сделал это грамотно.

Дверь открылась без стука. Лыков входил в кабинеты этого здания без стука тридцать лет и отвыкать не собирался.

— Илья Родионович. Что у тебя по Дмитриеву?

Терехов поднял голову и посмотрел на него так, будто не сразу вспомнил, кто это.

— Дело надо закрывать, Петр Андреевич, — сказал он. — Прекращать, и поскорее. Мне такая головная боль не нужна. Сейчас иду к прокурору.

* * *

Скоро я знал в камере все. Сколько шагов от стены до стены, четыре. В какой час гаснет лампа и в какой зажигается. Когда по галерее проходит смена и как по-разному звякают ключи у того, кто приносит еду, и у того, кто выводит на прогулку. Прогулка была четверть часа по кругу, во дворе за стеной, без права разговаривать, и после нее опять четыре шага. В Харбине я оперировал двенадцать часов подряд и не устал так, как здесь от ничегонеделания.

Ольхин добился свидания в первый же вечер. Десять минут, через стол, при надзирателе, который стоял у двери и смотрел в потолок. Ольхин сказал все, что знал, и хорошего в этом не было. Виновна. Восемь месяцев. Староладожский Успенский монастырь. Шергин подал отзыв в тот же час, но съезд соберется не скоро, а до тех пор судья поручителей не принял, потому что поручителей не было. Про мое дело он сказал одно слово: ждем. Терехов свидетелей не назовет, пока не сочтет нужным, и очной ставки не даст. И ничего не подписывать. Это я уже слышал.

Восемь месяцев. Старая Ладога. Я пытался представить себе, как она там, и не мог, потому что ни разу в жизни не был в женском монастыре. Кельи, стены, служба по часам, монахини, которым сказали, что эта девушка наказана за неповиновение родителям.

О Семёне я не беспокоился: он знал, что делать. О лечебнице беспокоился. Слово «полиция» при служителях Семён не произнес, но швейцар в нашем доме к вечеру знал все, а от нашего дома до Тверской четыре минуты.

Ключ повернулся не вовремя. Обед приносили позже, а прогулку я уже отгулял.

— Дмитриев. К следователю.

Тот же коридор в