Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Ваш отец не считает, что вы были тогда в состоянии принять взрослое решение. И, простите, никто не сочтет иначе.

Анна положила руки на стол. Она смотрела на них, а не на него.

— Что я должна сделать?

— Для начала перестать сопротивляться.

— Это не ответ.

— Хорошо. — Мельгунов чуть наклонил голову. — Заявить, что не желаете продолжать совместную жизнь с господином Дмитриевым. Не препятствовать духовному разбирательству о действительности вашего брака. По освобождении вернуться в дом родителей. Прекратить всякие сношения с Дмитриевым. Со своей стороны ваш отец отзовет жалобу и употребит все средства, чтобы вы вышли отсюда не через восемь месяцев, а мгновенно.

Вот так. Не примирение. Сделка: свобода в обмен на собственную жизнь, и цена объявлена.

— А Вадим?

— Это уже не ваша забота.

— Ошибаетесь.

— Вопросом Дмитриева ваш отец займется отдельно.

Что значит «отдельно» в устах этого человека, догадаться было нетрудно.

— Аркадий Степанович. Вы в самом деле думаете, что отец поручил вам объяснить мне, что я ребенок?

— Ваш отец считает, что вы совершили детскую глупость.

— Вот именно.

Она помолчала.

— Он до сих пор разговаривает с той девочкой, которой было тринадцать. Ее нет. Она осталась на Английской набережной.

— Вам семнадцать, Анна Николаевна.

— Я знаю.

— Тогда ведите себя соответственно.

Она встала.

— Я советую вам обдумать предложение вашего отца, — сказал Мельгунов, поднимаясь тоже. — Спокойно, не сегодня. Здесь, я полагаю, времени много.

— Я обдумала.

— Так быстро?

— Передайте отцу. Я остаюсь женой Вадима Александровича Дмитриева. Никаких бумаг против него я не подпишу. Согласия на расторжение брака не дам. К отцу не вернусь. — Она сказала это негромко, но Варвара в углу перестала перебирать четки. — Это все. А теперь можете убираться.

Мельгунов посмотрел на нее. С ним, похоже, так еще никогда не говорили. Он взял со стола перчатки.

— Анна Николаевна, не усугубляйте своего положения.

— Мать Варвара, — сказала Анна, — я закончила.

Он был уже у двери, когда обернулся.

— Ваш отец будет крайне огорчен.

— Передайте ему еще одно.

Он остановился.

— Когда он захочет говорить со мной как со взрослым человеком, пусть приезжает сам.

* * *

Семён открыл раньше, чем я взялся за звонок. Он, наверное, стоял за дверью с той минуты, как услышал шаги на лестнице. Небритый, серый, с красными глазами. За два дня он, похоже, не спал совсем.

— Вадим Александрович.

— Живой, живой. Это Петр Андреевич Лыков, я тебе про него немного рассказывал. Проходите, Петр Андреевич.

Он посторонился, пропустил Лыкова и сказал вполголоса:

— Про Анну Николаевну я знаю. Валериан Осипович вчера заходил, рассказал.

— Знаю и я. Об этом и будем говорить. Ставь самовар и сейчас понесешь записки.

Я написал их тут же. Ольхину, Шергину, Корнееву: освобожден, дело прекращено, прошу быть у меня к трем, решать по Анне Николаевне. Семён прочел адреса, кивнул и ушел.

Лыков прошел в столовую, встал у окна на восток, где солнца в этот час не было.

Скоро собрались все. Шергин приехал первым, сразу спросил, ел ли я, и, узнав, что нет, отругал. Ольхин вошел с портфелем и с тем же лицом, что на обыске. Корнеев явился последним, минута в минуту, с папкой.

Самовар Семён поставил в столовой, принес из булочной внизу плюшек и баранок, и все это заняло край, а середину заняли бумаги. Копия приговора, которую Шергин добыл в участке. Выписки из Уложения, его же рукой, с исписанными вдоль и поперек полями. Папка Ольхина с моим прекращенным делом. Анина папка, собранная по списку Розенталя: метрическая выпись, скорбный лист, черновик письма отцу. Карандаши, чернильница. Штаб, а не столовая. Аня, увидев, велела бы отодвинуть плюшки от бумаг.

— Начну я, — сказал Шергин. — Приговор обжалован. Отзыв подан в тот же день, съезд его рассмотрит. Но я не хочу, чтобы вы, Вадим Александрович, ждали от съезда оправдания. Отзыв сам по себе ничего не дает. Наказание несоразмерно, тут я буду стоять насмерть: наивысший срок, семнадцать лет, правила о несовершеннолетних не применены. Срок собьют. Оправдать — другое дело.

— Обстоятельства, — сказал Ольхин. — Болезнь, Харбин, война, расстояние, возраст. Все это пойдет в дело, и все это можно использовать. Но основной факт судья установил правильно, и с ним ничего не сделаешь: отец был против, согласия не давал, Анна Николаевна об этом знала. Она сама так и сказала. Дважды.

— Значит, восемь месяцев.

— Нет. Значит, надо ломать саму конструкцию обвинения, а не спорить о сроке.

Лыков отошел от окна и сел.

— Скажу как следователь, — сказал он. — Статья требует одного из двух: либо решительное запрещение, либо брак без испрошения согласия. Обвинение доказало и то и другое, запиской и лакеем. Вам нужно либо доказать, что решительного запрещения именно брака не существовало, а было запрещение переписки, знакомства, чего угодно, только не брака. Либо что согласие было испрошено. Испрошено и не получено совсем не то же, что не испрошено вовсе.

Семён в это время наливал Корнееву чай. Он поставил стакан, отошел к буфету и остановился.

— А прекращение дела Вадима Александровича? — спросил Корнеев. — Оно нам не помогает?

— Ему помогает, — сказал Шергин. — Ей почти нет.

— Объясните.

— Что мы доказали? Что Дмитриев ее не увозил. Что Анна Николаевна действовала сама: сама уехала, сама добралась, сама решила. Для статьи о похищении это оправдание. А теперь посмотрите на ее статью.

— Для Дмитриева это прекрасно, — сухо сказал Лыков. — Для обвинения Анны Николаевны в сознательном неповиновении отцу, наоборот, не слишком. Чем самостоятельнее она действовала, тем сознательнее неповиновение. Княгиня выручила вас и, сама того не желая, притопила ее еще на вершок.

— Замечательное право.

— Я его не писал.

Корнеев раскрыл папку.

— По моей части коротко. Граф выехал из Петербурга дней десять назад. Дворник говорит, в Москву, кучер говорит, в имение. Куда, неважно, важно, что его нет. Жалобу подавал Стахеев по доверенности. Мельгунов ходит между Знаменской и Английской набережной, как ходил. Сысоев с Тюриным сидят на Разъезжей, а от ворот лечебницы сняты: с того утра, как вас взяли, там пусто. Им больше незачем вас ждать. Они дождались.

В дверь позвонили. Семён вышел, коротко поговорил с кем-то в передней и