Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

После трапезы ее отвели в келью, и мать Варвара села на табурет у двери с четками.

— А теперь что?

— Теперь до обеда свободно. Кто на послушании, те на послушание. Кто в келье, те молятся.

— А мне?

— Вам что матушка скажет. Пока ничего не сказала.

Анна села на кровать. Прошло полчаса, потом еще сколько-то. Варвара перебирала четки и шевелила губами.

— Мать Варвара. А работать мне можно?

Монахиня подняла голову.

— Какую же вам работу?

— Любую.

— Не знаю. — Она подумала. — Не знаю, милая. Про это мне не говорили.

— У вас есть больница. Я видела корпус, когда шли из храма, с крестом над дверью.

— Есть. Больничный корпус, для старых сестер. И бедных из села принимают, когда есть место.

— Отведите меня туда.

— Велено не было.

— Вы сказали: куда я, туда и вы. Я в больницу.

Варвара посмотрела на нее, вздохнула и стала подниматься с табурета.

Больничный корпус стоял у самой ограды, одноэтажный, деревянный, на каменном основании. За сенями шла палата на восемь кроватей, низкая, с двумя окнами. Занято было пять, все старухи: одна сидела, четыре лежали. У печи хлопотала монахиня средних лет с засученными рукавами, по всему видно, старшая.

Та обернулась. Посмотрела на Анну, на Варвару, снова на Анну.

— Это которая…

— Она, — сказала Варвара.

Анна не стала ждать, что будет дальше. Она смотрела на третью кровать от окна. Там лежала старуха с сухим желтым лицом, и нога ее была вытянута поверх одеяла, обмотанная тряпкой. Тряпка серая, промокшая и присохшая. Голень выше повязки покраснела и распухла, краснота шла кверху языком, почти до колена. Старуха дышала часто, глаза у нее блестели.

Анна подошла и села на край кровати.

— Как вас зовут?

— Мать Феодора, — ответила за нее старшая. — Она плохо слышит.

— Мать Феодора, — громче сказала Анна. — Сколько дней жар?

Старуха пошевелила губами и ничего не сказала.

— Третий день, — ответила старшая. — Со вчерашнего есть не хочет.

— Кашель есть?

— Нет.

— Знобит?

— Ночью тряслась.

— Кто перевязывал?

— Сама. Она себе десятый год сама перевязывает. Язва у нее на ноге, застарелая. Мажет чем-то своим, воском с маслом, и тряпку сверху. Трогать не дает.

Анна тронула стопу. Горячая. Тронула кожу над повязкой, и старуха дернулась и застонала.

— Вы врач? — спросила Варвара за спиной. Спросила почти с испугом.

— Нет. Но я работала в лазаретах. — Анна повернулась к старшей. — У нее начинается рожа. Или уже началась. Краснота идет вверх, жар, озноб. Повязку надо снять, ногу отмыть и положить чистое. Сегодня. И нужен врач. Есть здесь врач?

— Из Новой Ладоги ездит, земский. Раз в неделю. Третьего дня был.

— Значит, четыре дня. За четыре дня с такой ногой можно умереть. Пошлите за ним сегодня.

Старшая молчала. Потом сказала то, что обязана была сказать:

— Вам сюда нельзя. Вы не по этой части. Идите к себе, я матушке доложу.

Анна встала. Спорить здесь было не с кем: эта женщина ничего не решала. Она пошла к двери, и Варвара, тяжело дыша, за ней.

Что будет дальше, она знала, потому что уже видела это: там, где не хватает рук, лишние руки не выгоняют надолго. Вопрос только, кто решает и сколько будет думать.

Думали час с небольшим. Потом в дверь постучали, и та же старшая, не глядя Анне в глаза, сказала:

— Матушка благословила. Идемте.

Дальше все было просто, потому что знакомо. Анна попросила таз, чистых тряпок, мыла и кипятку. Кипятку не оказалось, был самовар в сенях, и она велела его поставить. В аптечке нашлись борная кислота, карболка, йодоформ, вазелин, марля в пачках, вата и один термометр в футляре. Лучше, чем в теплушке.

Руки она вымыла при всех, долго, с мылом, и потом вымыла еще раз. Старшая, мать Аполлинария, смотрела на это молча, и Анна сказала, не поворачиваясь:

— Кто будет касаться ноги, моет так же. Это не для чистоты. Это чтобы не занести.

Повязку она отмачивала теплой водой четверть часа, потому что тряпка присохла к краям, а сдирать ее насухо значило снять и все, что под ней. Под тряпкой оказалась язва величиной с ладонь, глубокая, с серым дном и толстыми краями, и от нее шел сладковатый запах, который Анна знала: так пахнет мертвая ткань. Воск с маслом лежал на дне комом. Она вымыла все теплой кипяченой водой, промокнула, положила марлю, смоченную борным раствором, и забинтовала свободно, не туго. Границу красноты обвела карандашом, который выпросила у Варвары: завтра будет видно, растет или нет.

Термометр показал тридцать восемь и восемь. Она записала это на листке вместе с часом и еще раз попросила послать за врачом сегодня. Мать Аполлинария сказала, что спросит у матушки.

Потом Анна прошла по остальным кроватям. Ничего страшного: старость, кашель, у одной отеки на ногах, одна после падения, с рукой в лубке. Белье она пересмотрела все и разобрала на две кучи: одну в стирку, другую вон из палаты, потому что это были уже не простыни, а тряпки.

К полудню она работала, и в корпусе это никого не удивляло. Удивилась только игуменья, которая вошла без стука, когда Анна перебинтовывала руку упавшей.

Мать Евстолия была высокая, худая, лет шестидесяти, с длинным желтоватым лицом и спокойными руками. Голоса она не повышала, и от этого ее слушали лучше, чем слушали бы крикливую. Она постояла у двери, посмотрела на палату, на самовар, на карандашную черту на ноге Феодоры.

— Анна Николаевна. Подойдите.

Анна доложила бинт и подошла.

— Вы здесь не сестра милосердия. Вы на заключении. Вам это объяснили?

— Я помню.

— Тогда отчего вы командуете половиной моего корпуса?

— Я не командую, матушка. Они сами спрашивают.

Игуменья посмотрела на нее внимательно. Потом на мать Аполлинарию, которая стояла у печи с тазом в руках и не знала, куда его деть.

— Спрашивают, — повторила она. — Хорошо. За врачом послано. Кончайте, что начали, и к обеду.

После обеда полагался отдых, и Варвара увела ее в келью. Отдыхать Анна не хотела. Легла, полежала, встала. Варвара принесла ей