Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Вот если бы вы, Вадим Александрович, дали мне указание. Тогда, в госпитале. Телеграмму папеньке Анны Николаевны отправить, насчет согласия на венчание. А я бы указание не выполнил. Деньги на телеграф взял, а сам пропил. Тогда бы все по-другому вышло.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня как-то странно.

— Вы вспомните. Вы ведь давали мне такое указание.

За столом никто не шевельнулся. Я смотрел на Семёна и соображал, как это подать пятерым людям. Соображал, видимо, дольше, чем нужно.

— Ну, — сказал я. — Что-то такое, кажется, было.

Шергин снял пенсне и развел руками.

— Вадим Александрович, простите. Так было указание или не было? Я поверенный, мне надо знать, что говорить съезду.

— Я все поняла, — сказала княгиня, почти перебив его.

Шергин закрыл рот.

— Все хорошо, господа. Давайте говорить прямо. Ложь во спасение не ложь. Вы не в институте благородных девиц.

Пауза. Лыков посмотрел на нее с восхищением. Ольхин опустил глаза.

— Я там училась, — добавила княгиня. — Скучнейшее место.

Корнеев, кажется, впервые за месяц улыбнулся.

— Семён, — продолжала она. — Говорите все как есть. Ничего не стесняйтесь и не прячьте за словами. Прямо.

— Да, Семён, — сказал Лыков. — Прямо. Называя все, как есть.

— Говори, — сказал я. — Тут все свои.

— Садитесь за стол, — велела княгиня. — Поздравляю вас. Вы теперь один из заговорщиков.

Семён посмотрел на меня. Я кивнул. Он подошел и осторожно сел на край стула, между княгиней и Корнеевым. Лицо у него было спокойное, но руки он не знал куда деть и в конце концов положил на колени.

— Налейте кто-нибудь Семёну чаю, пожалуйста, — сказала княгиня.

Лыков поднялся первым. Взял чашку, налил, поставил перед Семёном. Тут в передней звякнул звонок, и Ольхин, сидевший ближе к двери, вышел и вернулся с картонной коробкой, перевязанной бечевкой: мальчишка от швейцара принес из кондитерской. Лыков разрезал бечевку ножом для бумаг, раскрыл коробку и подвинул к Семёну.

— Ешь. И не стесняйся.

Семён к коробке не притронулся, а стакан взял, отпил и поставил. Потом заговорил, глядя на меня, потому что на княгиню смотреть не решался.

— Раз Анну Николаевну надо спасать, я так думаю. Я могу показать, что вы мне в тот день велели идти на телеграф и дать телеграмму графу. Что просите согласия на брак с дочерью. Дали денег. А я телеграмму не отправил, а деньги пропил, а вам сказал, что отправил. Вы и поверили. Тогда получится, что Анна Николаевна замуж вышла без ведома отца не по своей вине и не по вашей. Вы спрашивали. Просто до графа не дошло.

Он сказал это в один прием, не сбиваясь. Обдумывал, надо полагать, с той минуты, как Шергин заговорил про телеграф.

Семён при мне не выпил ни рюмки. Это было его условие при найме. Да и раньше, такое впечатление, он не пил. Теперь он собирался присягнуть, что пропил хозяйские деньги. Придумал сам и придумал точно: в растрату слуги поверить несложно.

— Хорошая мысль, — сказал Лыков. — В принципе.

— Да, — кивнул Шергин и надел пенсне. — Но теперь по существу. Семён, вас будут допрашивать под присягой. Ложное показание под присягой это статья, и не мировая, а Уложения. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Вас будут сбивать. Стахеев умеет спрашивать так, что человек путается на третьем вопросе. Какого числа, в каком часу, где стояли, кто еще слышал, сколько денег дали, какими бумажками.

— Пусть сбивают. Я ни в чем не сознаюсь, и доказать никто ничего не сможет. Телеграммы нет, так ее и не должно быть, я же ее не отправлял. А если что, скажу, что не помню. С меня какой спрос. Я человек простой, в университетах не обученный. У меня голова не под запоминание устроена.

Лыков хмыкнул.

— Проверим, — сказал он и повернулся к Семёну всем корпусом. — Какими деньгами доктор дал вам на телеграмму?

— Бумажкой. Трехрублевой.

— Где вы ее пропили?

— В трактире у вокзала. Названия не помню, там их три рядом.

— С кем?

— Один. Компании не люблю.

— А доктору что сказали?

— Что отправил. Он спросил, отправил ли, я сказал: так точно, отправил. Он был занят, у него в тот день больная на руках была, ему не до квитанций.

— Квитанцию он у вас спрашивал?

— Не спрашивал. А спросил бы, я бы сказал, что потерял, или что потом отдам, а он бы и не вспомнил дальше, потому что дел много.

Лыков помолчал.

— Годится, — сказал он Шергину. — Главное, не украшайте, Семён. Чем короче, тем лучше.

— Есть еще одна беда, — сказал Ольхин. — Вы, Семён, по вашему собственному показанию, присвоили деньги, которые вам доверил хозяин. Это статья сто семьдесят седьмая Устава о наказаниях. Растрата вверенного имущества до трехсот рублей. Тюрьма от трех месяцев до года.

— Я претензий к Семёну не имею, — сказал я. — И заявлю это где угодно.

— Это не частное обвинение, Вадим Александрович. От вас тут зависит не все. Но если Семён покажет, что деньги возместил или готов возместить, наказание могут снизить до ареста. Не свыше трех месяцев.

— Не будет там трех месяцев, — сказал Шергин. — Сколько денег вы, Семён, по вашим словам, пропили?

Семён подумал.

— Сколько телеграмма до Петербурга стоит?

— Рубля два. Три, если длинная, — сказал я.

— Три рубля, — согласился Семён.

— Три рубля. — Шергин посмотрел на Ольхина. — За три рубля ни один мировой судья тюрьмы не даст, а если из принципа заупрямится, то несколько суток ареста. И то вряд ли. В самом худшем случае. Хотя в нашем государстве сейчас ни от чего зарекаться нельзя. Спроси меня несколько дней назад, может ли Батурин устроить то, что он устроил, я бы ни за что не поверил.

— Несколько суток мне ничего, — сказал Семён. — Высплюсь разве что. И не такое видел.

Я смотрел на него и понимал, что благодарить надо, а как, не знаю. За такое не благодарят через стол при посторонних.

— Семён. Спасибо тебе.

— Пустяки, Вадим Александрович.

Он сказал это и взял из коробки пирожное. Осмелился.