Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

(так называлась должность его помощника), молодой, с аккуратным пробором, поднялся и сказал уже коротко. Умысел на сознательное неповиновение родительской власти по делу не доказан. Сомнения, которые возникли, надлежит толковать в пользу обвиняемой. Оставлять приговор в силе он оснований не видит.

Тогда Стахеев сделал то, о чем предупреждал Ольхин.

— Свидетель Лутков перед лицом съезда сознался в присвоении вверенных ему денег. Это преступление, предусмотренное Уставом о наказаниях. Прошу съезд возбудить дело и задержать его теперь же, не выпуская из здания.

Председатель, седой, с усталым лицом, ответил не сразу. Он посовещался, не вставая, и сказал, что съезд рассматривает жалобу Дмитриевой Анны Николаевны и никакого другого дела перед ним нет. Лутков вызван свидетелем, а не подсудимым. Судить его без отдельного производства и без обвинения съезд не вправе. Признание будет внесено в протокол, а вопрос об ответственности свидетеля остается за надлежащими властями, если они найдут нужным им заняться.

Он повернулся ко мне.

— Господин Дмитриев. Имеете что-либо заявить по этому обстоятельству?

— Имею. Деньги, три рубля, мне возвращены. Имущественных требований к Луткову у меня нет и не будет.

Товарищ прокурора добавил, что не видит причин задерживать свидетеля в зале. Стахеев настаивал. Он настаивал до той минуты, пока председатель суровым голосом не сказал «довольно». Тогда он сел, и закрыл папку.

Семёна отпустили. Он вышел в ту же дверь, в которую вошел, и в проходе задел плечом Корнеева. Тот посторонился.

Съезд удалился на совещание. Оно длилось недолго, я не смотрел на часы. Потом дверь открылась.

Приговор мирового судьи отменить. Обвинение признать недоказанным. Дмитриеву Анну Николаевну считать по суду оправданной. Из-под надзора освободить немедленно.

Пристав отошел в сторону. Аня не сказала ни слова. Она взяла мою руку, и с этой рукой в руке мы вышли из зала. Гиляровский шел сзади, шумно дышал и молчал.

Монахиня осталась сидеть у стены. Когда мы проходили мимо, она перекрестила Аню в спину, мелко, будто хотела, чтоб этого не заметили.

…Аня повернулась во сне, рука ушла под одеяло, и стал виден кусочек ее обнаженной спины. Я смотрел на нее и думал не о ней. Папенька и Мельгунов занимали все мои мысли.

Первый раунд они проиграли. Но Батурин не тот человек, который сдается после первого раунда. И Мельгунов при нем не для того держится много лет, чтобы отступать после неудачи. Они не сдадутся. Они уже сегодня, наверное, думают, что делать. Стахеев докладывал графу телеграммой еще из здания съезда, за это я бы поручился.

И места, где нас можно ударить, известны. Самое простое из них — лечебница. Врачевание без права. Палатный надзиратель, который делает обходы и распоряжается ординаторами. Одного заявления в управу может хватить. В лечебнице сидит Баранов, который дружит со всеми, пока все хорошо, и наверняка перестанет, если что-то случится. Стахееву даже покупать никого не придется.

Может, к принцу? Ольденбургский зачислил меня росчерком. Но кто я для него? Врач с медицинским аппаратом, которого он видел несколько месяцев назад четверть часа. С чего ему лезть в драку с графом Батуриным и с судейскими из-за человека, которого он наверняка не помнит по фамилии.

Что там с наградами, которые обещали в Маньчжурии? Бумаги ушли, а куда дошли, неизвестно. Не то чтобы они мне были нужны. Но перед управой, перед судом, перед кем угодно орден в петлице все-таки весит.

Главная ошибка была в том, что мы ждали. Ждали, что сделает граф, что сделает Мельгунов, и узнали, когда уже все случилось. Выкрутились, но с трудом. Второй раз так может не выйти. Надо бить первым. Вопрос, куда и чем.

Как — пока не знаю. А для начала надо хотя бы не подставляться. Отложить выход в лечебницу на несколько дней. А когда выйду, первое время быть надзирателем по-настоящему, как написано в бумаге: простыни, порядок, что там еще полагается. Никаких обходов и распоряжений при посторонних. На операциях разве что подсказывать, а не резать. Невесело, но что делать.

На этом я все-таки уснул.

В лечебницу я пошел к девяти, и у ворот отметил настоящую нищую, старуху с кружкой, а не бабу по расписанию. Рыжик выкатился из-за сарая и проводил меня до крыльца.

В ординаторской были все четверо: Беликов в халате, Лебедев с папиросой у подоконника, Веденский за столом, Кулагин у шкафа.

Я рассказал все и подвел итог — все пока что закончено. Лебедев потушил папиросу, Веденский встал и снова пожал мне руку. Беликов подождал, пока все усядутся.

— Вадим Александрович. По вашему лицу видно, что это не все.

— Да, не все. Александр Павлович, я бы хотел выйти на службу попозже.

Веденский спросил, почему.

— Граф проиграл вчера, — сказал я. — Сегодня он ищет, где отыграться. Самое простое место — здесь. Надзиратель, который ведет больных. Одно заявление в управу, и у всех неприятности.

— Кто станет писать? — сказал Веденский. — Мы все здесь…

— Неважно, кто напишет, — сказал Лебедев. — Важно, кто подтвердит. А такие найдутся, будьте уверены.

Веденский замолчал.

— Поэтому так, — продолжал я. — Несколько дней меня здесь не будет. Потом выйду и первое время буду надзирателем по-настоящему. Простыни, порядок, лед. Обходы делаете вы, распоряжаетесь вы, подписываете вы. Если понадоблюсь у стола, позовете.

— Ничего страшного в этом нет, — сказал Веденский. — Вы преувеличиваете. Ну кто станет проверять…

— Борис Михайлович, — сказал Беликов. — Проверять станут.

Он повернулся ко мне.

— Деньги у вас есть, извините за совершенно бестактный вопрос?

— Есть.

— Тогда ждите дома и не торопитесь.

Аня сидела в столовой, с чашкой, и ничего не делала, что за ней случалось редко. Я сел напротив и рассказал про лечебницу. Она выслушала и кивнула.

— Правильно. И я пока из дому не выйду. Это еще не финал.

— Одна не выйдешь точно.

— Я и говорю.

В передней позвонили. Семён открыл и вернулся с конвертом.

— Посыльный. Расписки не просил.

Конверт был казенный, с угловым штампом канцелярии Императорской Военно-медицинской академии. Внутри лист. Господин Дмитриев приглашается завтра, к десяти часам утра, в комнату номер восемнадцать главного здания на предварительную беседу с членами комиссии, назначенной Конференцией для рассмотрения возможности допущения его к испытанию на степень лекаря. Члены комиссии: профессор Яновский, профессор Турнер, профессор Кравков, профессор Федоров. Явиться с документами.

Я прочел и передал Ане.

— Ну хоть здесь быстро, — сказал я.