Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Это ложь.

Вот это да, подумал я. Мельгунов нашел лжесвидетелей. Не зря его граф так ценит. И верно говорила Аня, что он страшный человек.

— Прошу занести, — сказал Ольхин. — И прошу предъявить обвиняемому протоколы допросов этих свидетелей. И допросить их в его присутствии, поскольку показания противоречат его показаниям прямо.

Терехов дописал строку и только потом поднял голову.

— На настоящей стадии следствия я вправе этого не делать, поэтому не делаю. Свидетели будут допрошены дополнительно, когда я сочту нужным. — Он посмотрел на Ольхина. — Вы молчите, Сергей Федорович.

Ольхин замолчал.

Протокол Терехов убрал в папку. Потом некоторое время занимался другими бумагами, перекладывал, что-то сверял. Не тянул время, а думал, и решение ему, похоже, не нравилось. Или он хотел, чтобы я так подумал. Наконец он взял чистый лист.

— Вадим Александрович, по имеющимся в настоящее время сведениям я не нахожу возможным оставить вас без меры пресечения.

— Какой именно?

— Взятие под стражу.

— На каком основании? Даже если посчитать правдой всю ту ахинею, что говорили так называемые свидетели, у меня постоянное жительство, служба, семья. Куда мне скрываться⁈

— Это принято во внимание, — сказал он без всякого раздражения. — Но. Первоначальная квалификация дела серьезная. Имеются два показания о предварительной организации отъезда. Требуется проверить документы и допросить других свидетелей, в том числе за пределами Петербурга. Часть лиц еще не допрошена, и на них возможно воздействие. И, наконец, характер вашего участия следует установить окончательно. До тех пор вы содержитесь под стражей.

Он писал, пока говорил.

— Где моя жена?

— Этого дела я не веду.

— Она арестована?

— Мне известно лишь, что Анна Николаевна доставлена по отдельной жалобе к мировому судье.

Он дописал, промокнул и позвонил в колокольчик. Вошел человек в серой шинели, с ключами на поясе. Терехов встал.

— Постановление о взятии вас под стражу. Распишитесь в том, что объявлено. Копия следует с вами.

Я расписался.

Ольхин встал.

— Вадим Александрович, ничего не подписывайте без меня. Ни объяснений, ни признаний, ни ходатайств. Я буду у вас, как только допустят. Об Анне Николаевне узнаю сегодня же. — Он повернулся к Терехову. — Разрешение на свидание я испрошу письменно.

— Испросите.

— Следуйте, — сказал служитель.

Коридор. Лестница вниз, потом еще одна. Двери, в которых он поворачивал ключи не глядя, как поворачивают дома. Потом коридор кончился, и мы вошли в крытый переход, длинный, с окнами в один ряд. За окнами мелькнул двор с сугробами, стена и в просвете кусок Шпалерной с извозчиком. Еще одна дверь, железная.

Звуки изменились. В суде слышались голоса за стенами, шаги по паркету. Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

— Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.

Надзиратель остановился.

— Сто сорок вторая.

Ключ повернулся.

— Входите.

Я вошел. Дверь закрылась, и ключ повернулся еще раз, теперь снаружи.

Камера узкая, вытянутая, шага четыре в длину, два в ширину. Железная кровать у стены, откидная, с тюфяком. Стол у окна, привинчен. Табурет. Умывальник в углу. Труба отопления вдоль стены, теплая. Окно высоко, под потолком, в решетку, за ним серое небо. Под потолком электрическая лампа без абажура. Чисто. Тот, кто строил это здание, знал, что делает: здесь ничего нельзя сломать и не за что зацепиться.

Я сел на кровать. Часов не было, и время сразу перестало существовать: сколько сейчас, полдень или второй час, я не знал. В двенадцать ее вызывали к мировому. Значит, сейчас она там. Сидит на стуле перед чужим человеком, отвечает на вопросы, и рядом с ней маленький круглый Шергин. Розенталь говорил: по жалобе родителей заключение на несколько месяцев. Но никто, включая его, не верил, что до этого дойдет. Отец хочет заключения для своей дочери. Ну что же, дорогой папенька, наши пути еще пересекутся.

* * *

Анну привезли в помещение мирового участка без четверти двенадцать. Шергин приехал следом, на извозчике, и встретил ее у дверей, так что в комнату они вошли вместе. Она сказала секретарю, что защиту ее поручает присяжному поверенному Шергину, и секретарь записал.

Дело слушалось при закрытых дверях как семейное. Никакой публики, никаких газетчиков. Комната небольшая, с портретом на стене и столом под обязательным зеленым сукном. За столом мировой судья, худой, седой, в очках, в форменном сюртуке. Сбоку секретарь. У окна поверенный графа, присяжный поверенный Стахеев, гладкий, лет сорока пяти, с папкой на коленях. И свидетель. Он сидел у двери на стуле, в чистом пальто, с шапкой в руках, и когда Анна вошла, отвернулся к стене.

Она узнала его сразу. Аким, старший лакей. Он подавал ей пальто, когда ей было шесть лет. Теперь он глядел в угол, в пол, на шапку в своих руках, куда угодно, и по лицу было понятно: ему стыдно, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Разница невелика.

— Ваше имя? — спросил судья.

— Анна Николаевна Дмитриева.

— Урожденная Батурина?

— Да.

— Возраст?

— Семнадцать лет.

— Супруг?

— Вадим Александрович Дмитриев, врач.

Секретарь сверил метрическую запись о рождении и выпись о венчании. Судья посмотрел на выпись, снял очки, надел.

— Защиту ваших интересов ведет присяжный поверенный Шергин?

— Да.

— Приступим.

Жалобу графа огласил секретарь. Она была короткая и составлена грамотно. Дочь