Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Благодарю.

Лабораторные тетради его не заинтересовали. Он перелистал одну, увидел столбцы цифр и рисунки чашек с пятнами плесени, закрыл и отодвинул.

Из спальни околоточный вынес мой браунинг. Держал его за рукоять, дулом вниз, и молчал. Терехов взглянул.

— Ваш?

— Мой. С войны.

— Разрешение имеется?

Отвечать не следовало, Ольхин это внушил мне ясно. Я ответил вопросом.

— Это относится к похищению?

— Нет, — сказал Терехов и повернулся к писарю. — В протокол: при обыске обнаружен пистолет системы Браунинга, владельцем указан как принадлежащий ему, к предмету следствия не относящийся. Оставлен на месте.

Околоточный отнес браунинг обратно. Хороший следователь, подумал я. С плохим было бы легче.

Анину комнату он смотрел сам. Тетради, учебники, шкатулки. В шкатулке лежал черновик ее письма отцу и папка с харбинскими бумагами, собранными по списку Розенталя. Черновик он прочел. Аня стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как чужой человек читает ее письмо. Ни слова не сказала.

— Не изымается, — сказал Терехов писарю. — Копию с письма снять, с согласия владелицы, при понятых.

— Снимайте, — сказала Аня. — Оно для того и написано.

В мастерскую спускались всей толпой, через черный ход и два двора. Понятой в чуйке шел позади всех и смотрел на чашки Петри с таким видом, словно его сейчас заставят их есть. Терехов обошел верстак, потрогал ящик со льдом, заглянул на полки. Спросил, что здесь делается.

— Опыты. Лечебное средство, которое я применял в Харбине. Все это есть в бумагах, которые вы читали.

— Читал. — Он посмотрел на чашки еще раз. — Не изымается.

Ольхин приехал, когда мы поднимались обратно. Я услышал его голос в передней раньше, чем увидел: он объяснял городовому, кто он такой, тем тоном, каким объясняют один раз. Пальто расстегнуто, шапка в руке.

— Сергей Федорович Ольхин, присяжный поверенный, — сказал он Терехову. — Поверенный господина Дмитриева. Позвольте присутствовать.

— Присутствуйте. Обыск заканчивается.

Ольхин взял у меня оба листа, постановление и повестку, и прочел их тут же, в передней. Лицо не изменилось.

— Вадим Александрович, две минуты.

Мы отошли к окну гостиной.

— Ваше дело — мое. Дело вашей жены другое. Мировой судья решает единолично и сегодня. Ей нужен свой защитник, и не всякий, а тот, кто мировые дела знает наизусть. Я послал за таким по дороге, с вашим Семёном. Шергин, Валериан Осипович. Живет на Кирочной, будет через четверть часа, если дома. Вы против?

— Нет.

— Тогда ждем.

Шергин приехал через двадцать минут. Маленький, круглый, лысый, с короткой седой бородой, в пенсне на шнурке, лет пятидесяти. Пальто нараспашку. Сразу спросил, где бумага.

— Тысяча пятьсот шестьдесят шестая. Двенадцать часов. Кто судья, знаете? — спросил он околоточного. Тот назвал участок. — Знаю. Сухой человек, но закон читает. Где Анна Николаевна?

Аня вышла из своей комнаты. Она успела переодеться: темно-синее платье из Харбина, глухое по горлу, коса уложена. Лицо бледное, глаза злые.

— Валериан Осипович Шергин, — сказал он и поклонился. — Сергей Федорович просил меня взять на себя вашу защиту. Если вы согласны, мы сейчас подпишем соглашение и поедем. Если нет, я откланяюсь и не обижусь.

— Согласна.

Он вынул из портфеля готовый лист, вписал имя, дату, статью. Аня прочла и подписала на обеденном столе, среди недопитого чая. Терехов не мешал. Писарь тем временем дописал протокол обыска, и я его подписал: осмотрено то-то и то-то, изъятого нет, копия с письма снята. Понятые расписались, чиновник в бархатном воротнике старательно, приказчик кое-как.

— Теперь так, — сказал Терехов, застегивая портфель. — Вы, господин Дмитриев, проследуете со мной в окружной суд для допроса. Госпожа Дмитриева отправится с околоточным надзирателем к мировому судье. Прошу.

— Мы поедем вместе? — спросила Аня.

— Нет.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Сказать при восьми чужих людях нечего.

— Плакать я не буду, — сказала она тихо.

— Я знаю.

Внизу у ворот стояли двое казенных полицейских линеек, а рядом извозчик, которого взяли Ольхин с Шергиным. Аню посадили в первые, с околоточным. Меня во вторые, с Тереховым. Городовой сел на облучок рядом с кучером. Швейцар в новой ливрее держал дверь с таким лицом, будто ему платят за то, чтобы запоминать. К вечеру будет знать весь дом.

Семён еще не вернулся из лечебницы.

Тронулись. Линейки пошли по Шпалерной, Анины свернули на Кирочную, и я видел только черный воротник околоточного и ее шляпу рядом с ним. Потом и это исчезло.

В окружной суд меня ввели с парадного, как посетителя. Сквозняк на лестнице стоял тот же, что и когда я поднимался к Лыкову. Его кабинет был в другом крыле, за поворотом, и по дороге я невольно посмотрел в ту сторону. Ольхин шел рядом и, не поворачивая головы, сказал вполголоса:

— Петр Андреевич здесь, в здании. К нам он не выйдет, и правильно сделает. Ему не нужно, чтобы про вас говорили, что у вас рука в суде. Я скажу ему после. Все, что нужно, он узнает сегодня.

Кабинет Терехова походил на лыковский, только шкафы доверху забиты бумагами. Стол, два стула, окно во двор. Писарь сел сбоку с чистыми листами.

— Присутствие поверенного при следственных действиях законом не предусмотрено, — сказал Терехов Ольхину. — Я вас не гоню, Сергей Федорович. Но вы не мешайте.

— Помолчу, пока будет о чем молчать.

Терехов записал день, час, мое имя, звание, возраст, вероисповедание, место службы. Потом отложил перо.

— Вадим Александрович, организовывали ли вы отъезд Анны Николаевны Батуриной от родителей с целью вступления с нею в брак?

— Нет.

— Переписывались ли вы с нею во время ее пребывания за границей?

— Получил одно письмо. Не ответил.

— Знали ли вы о ее намерении приехать на театр военных действий?

— Нет. Узнал, когда ее привезли в госпиталь без памяти.

Он записывал.

— Один свидетель показывает, что в октябре прошлого года вы передали ему пятьдесят рублей и поручили содействовать Анне Николаевне в случае ее отъезда от родителей.

В октябре прошлого года я был в Петербурге.

— Кто это?

— Вы утверждаете, что не делали этого?

— Именно.

Терехов сделал пометку.

— Другой свидетель показывает, что слышал ваш разговор с Анной Николаевной, в котором вы условились: если граф увезет ее, она должна попытаться