Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Самые дорогие берут деньги за фамилию. Клиент платит не за ум, а за то, что о нем скажут в суде: у него такой-то. Жаль, пользы от этого очень немного. Нужен умный, грамотный, не ленивый и, самое главное, порядочный. Порядочность в этом ремесле важнее ума.

— Почему?

— Есть великая адвокатская тайна. Заключается она в том, что чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Чем больше у человека бед, тем больше он отдаст, чтобы от них избавиться. Поэтому иные поверенные из одного дела делают три и тянут, пока у клиента есть чем платить. Непорядочный вас не предаст, нет. Он просто устроит так, что вы будете должны ему до старости.

Корнеев чуть двинул губами, что заменяло ему улыбку.

— У вас такой есть? В смысле, порядочный?

— Нет. В Харбине был, толковый, судя по беседе. Но Харбин далековато по карте.

— Вот именно.

Он вынул из ящика стола лист, написал несколько строк и подал мне.

— Ольхин, Сергей Федорович. Присяжный поверенный. Бассейная, дом семь, квартира три, принимает с пяти. Скажете, что от меня и от Лыкова. Он нас обоих знает, по разным поводам.

— Каким?

— Со мной работал, пока я служил. С Петром Андреевичем воевал: тот вел следствие, Ольхин защищал. По-моему, оба друг друга уважают, а это в суде редкость.

Он встал.

— Если пойдете сейчас, застанете. Народу у него по вечерам много, но вас он примет.

Женщина в переднике заперла за мной дверь. Я посмотрел на часы: без четверти пять. В принципе, успею.

Дом на Бассейной был обыкновенный, каменный, в пять этажей, с лавкой в нижнем этаже и чистой лестницей. На двери в третьем этаже висела табличка: «Присяжный поверенный С. Ф. Ольхин. Прием ежедневно, кроме воскресений, от пяти до восьми». Ни позолоты, ни фамилии крупными буквами.

Открыл письмоводитель, старик с плохо выбритым подбородком и в нарукавниках. В передней на стульях уже сидели двое: женщина в сером с папкой на коленях и молодой человек купеческого вида, который держал шапку в руках и смотрел в пол. Я назвался, сказал, от кого, и старик ушел с этим за дверь. Вернулся через минуту.

— Сергей Федорович примет вас после этих двух. Подождите.

Ждал я минут двадцать. Женщина вышла спокойная, купец с красными глазами, видимо, очень расстроенный. Потом позвали меня.

Кабинет был небольшой и весь в бумагах, но в бумагах, разложенных по порядку: на столе стопки, на полках папки с надписанными корешками, на подоконнике кассационные решения Сената в бумажных обложках, стопкой, и верхняя раскрыта на закладке. Из мебели стол, два кресла для посетителей, шкаф со Сводом законов. Никакого ковра.

Ольхин встал мне навстречу. Лет сорока, высокий, худой, слегка сутулый. Чисто выбрит, коротко стрижен, с едва заметной сединой, в пиджаке. Глаза внимательные. Руку пожал коротко и крепко.

— Садитесь. Корнеев с Лыковым вместе — это редкость. Алексей Петрович вас прислал, значит, дело того стоит. А Петр Андреевич, стало быть, вам покровительствует? Я против него в суде стоял раз десять. Он ведет следствие так, что защите работы почти не остается. Уходит, говорят.

— Уходит.

— Жаль. Хороших следователей меньше, чем хороших адвокатов, а хороших адвокатов совсем мало.

Он придвинул чистый лист.

— Рассказывайте. С начала и ничего не пропуская. Что вам кажется неважным, я решу сам.

Я рассказал. В очередной раз за месяц. Кто я. Что было до войны на Английской набережной: посыльный с лекарством, дочь графа, скандал, циркуляр Извекова и неблагонадежность. Война, Харбин, Аня в госпитале с заражением крови, венчание в палате. Письмо графа с полковником. Что говорил в Харбине Розенталь: статья о похищении, врачебное управление, и что самое опасное из трех — последнее. Что я зауряд-врач без диплома и служу в городской лечебнице палатным надзирателем, а лечу как врач, под Беликовым. Что прошение в академию подано и ответа нет. Что за три дня до нашего приезда на Суворовском появились грабители с фамилиями Сысоев и Тюрин, что след от них ведет к Мельгунову, а от Мельгунова к графу, и что с сегодняшнего утра они знают, что я вернулся в Петербург.

Ольхин слушал и писал. Не все подряд, а в отдельных местах, быстро, сокращениями. Два раза он перебил. Первый раз, когда я сказал про венчание.

— Метрическая выпись у вас на руках?

— На руках.

— А скорбный лист? История болезни жены, с подписями врачей, где сказано, что больная была в сознании?

— Жена собирала по списку, который дал Розенталь.

Второй раз он перебил, когда я дошел до врачебного управления.

— Розенталь прав, — сказал Ольхин. — Только я поставлю это выше, чем он. А вот врачевание без права на то — статья простая, и разбирается она быстро. Скажите мне честно, как своему адвокату: вы лечите в лечебнице сами?

— Оперирую. Веду больных. По бумагам все делают другие.

— Хорошо, — вздохнул Ольхин, давая понять, что хорошо это как раз не очень.

Он посмотрел на исписанный лист, потом на меня.

— Теперь о том, чего вы от меня ждете. Дела пока нет. Нет прошения, нет жалобы, нет повестки. Доверенность на ведение дела делается у нотариуса, когда есть дело. Сейчас мы с вами подпишем условие, обычное, письменное: я принимаю на себя ведение ваших дел, вы платите задаток, дальнейшее по каждому делу отдельно. Задаток сто рублей. Больше не возьму, потому что пока не за что, а меньше не возьму, потому что дело будет, и я хочу, чтобы вы это понимали.

— Условие подпишу сейчас. Деньги завтра с утра, с собой столько нет.

— Завтра так завтра.

Он составил бумаги, прочел вслух, я подписал, он тоже. Письмоводитель принес книгу и внес туда число и фамилию. Один экземпляр отдали мне.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь ждать. — Ольхин откинулся в кресле. — Ход последует, доктор, в этом я не сомневаюсь. Я слышал о графе Батурине. Знаком не был, но слышал. Такой человек не остановится оттого, что дочь написала ему письмо. Он двинется. Куда, я не знаю. На месте его поверенного я начал бы с врачебного управления, потому что это быстро и бьет по вам, а не по дочери. Но у него есть еще Мельгунов, а Мельгунов не поверенный. Что сделает Мельгунов, вам скажет Корнеев, не я.

— Что делать мне?

— Ничего. Служить, лечить, ждать ответа академии. Если