Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Могут, Борис Михайлович. Все могут. Расскажите лучше, что у вас.

Дальше рассказывал в основном Кулагин.

Плесень жива. Мазь идет на гнойных, лечили сотни человек. Внимание метод привлек, множество врачей приходило учиться. Медицинский совет на все пока ответил: наблюдения заслуживают внимания, продолжать разрешено, для общего употребления данных недостаточно. Боятся пустить на всю страну. В кривых руках вырастет что-нибудь не то, и придется отвечать.

— То есть почти что как было, так и есть, — подытожил Беликов. — Лечим, потому что помогает. Метод пока официально не разрешен, есть дозволение наблюдать. Иван Павлович по-прежнему в аптеке не держит и держать не будет.

— Не буду, — подтвердил Зайцев. — Пока в фармакопее нет — нельзя.

Я вынул из портфеля копии: гринберговские посевы, титры по партиям, ведомости державинской комиссии. И отдельно, на нескольких листах, способ с лунками: посев стафилококка на агаре, лунки в слое, фильтрат в лунки, через сутки линейкой измерить прозрачное кольцо.

— Это чтобы можно было сравнивать партии, — сказал я. — Не на глаз, а числом. Пока препарат не мерится, для чиновника его нет. С сывороткой такое прошло. Пройдет и с этим, только не сразу.

— Не сразу, — согласился Беликов. — Годы, Вадим Александрович. Готовьтесь к годам.

— Нет, я хочу быстрее. Ждать так долго меня не устраивает.

Веденский тем временем достал из своего стола тетрадь и раскрыл передо мной. Столбики цифр, помесячно, с прошлого декабря.

— Трубки идут четвертой партией. Мешки пошли с января, «Треугольник» отливает по чертежам Шварца, берут земства и торговые дома. Отчисления вот. — Он показал пальцем на итог. — Я ничего не трогал. Все на счету.

Я посмотрел на итог и посмотрел еще раз. Такого я не ждал.

Четыреста рублей в месяц на каждого, если так пойдет дальше. Врач в городской лечебнице о таком жалованье читает в газетах. Пять копеек с трубки. Кто бы мне сказал об этом в октябре, когда я ходил с ведром карболки в руках.

— Ну, а теперь о деле. — Беликов постучал карандашом по столу. — Вы вернулись. Диплома у вас по-прежнему нет, и, пока Конференция думает, для управы вы не врач. Значит, как раньше. Палатный надзиратель по бумагам, врач по существу, восемьдесят рублей из фонда. Я понимаю, что после вашего гнойного отделения это смешно.

— Не смешно. Мне нужно место, где меня знают и где можно работать, пока идут бумаги. Другого такого места в городе нет. Согласен. Только дайте несколько дней: я живу в гостинице, надо найти квартиру, перевезти жену и все, что осталось на Суворовском. Через неделю выйду.

— Через неделю, — повторил Беликов. — Договорились.

Лебедев налил по второй, и на этом деловая часть кончилась. Дальше спрашивали про японца, какой он в бою, прям как сосед Николай, про Байкал, про все остальное. Когда спросили про мост через Сунгари, я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

Постепенно успокоился. Тут я дома. Все стояло на своих местах, и мне этого, оказывается, очень не хватало.

Квартирное бюро я нашел на Невском, в первом этаже, за стеклянной дверью с золотыми буквами. Внутри стойка, три конторки, на стене план города (не утыканный булавками, как у Корнеева), и полки с толстыми книгами, где, надо думать, лежал весь Петербург, разложенный по этажам и ценам.

Чиновник, немолодой, в дорогом пиджаке, выслушал меня и раскрыл книгу.

— Не далее четверти часа пешком от Таврического сада. Пять-шесть комнат, со службами, желательно отдельный кабинет. Первый или второй этаж?

— Лучше второй или третий. Водопровод обязательно. Электричество. И во дворе одно-два помещения, которые можно снять отдельно. Не жилые. Для научных занятий.

Перо остановилось.

— Каких занятий, позвольте?

— Медицинских. Я врач.

Он посмотрел на меня поверх книги, что-то про себя решил и стал листать дальше. Потом выписал на бланке три адреса, с ценами и фамилиями управляющих, взял рубль за справку и сказал, что лучше не тянуть, квартиры разбирают.

— А флигель?

— Насчет флигеля, — сказал он, — справляйтесь на месте. В книгах у нас такого не пишут.

Смотреть поехали втроем: Аня, я и Семен на козлах рядом с извозчиком. Семен смотрел по сторонам так добросовестно, что извозчик дважды оглянулся, не потерял ли чего пассажир.

Первая квартира была на Кирочной, в старом доме с чугунным навесом над подъездом. Восемь комнат, лепнина, зеркала в простенках, паркет. Управляющий водил нас, как по музею, и все время говорил «изволите видеть». Видеть было трудно: окна выходили на узкую улицу, дом напротив стоял в четырех саженях, и в полдень в гостиной горела лампа. Аня прошла по анфиладе, остановилась в последней комнате, посмотрела на потолок, на зеркало, на себя в зеркале.

— Здесь как в склепе, — сказала она мне тихо. — Дорогом.

Я был того же мнения. Мы поблагодарили и уехали.

Вторая, на Захарьевской, стоила вполовину дешевле, и понятно почему. Три комнаты из шести смотрели во второй двор, узкий и глухой, как колодец, и стена напротив была так близко, что на ней читались трещины в штукатурке. Черная лестница воняла кошками. Семен молча покачал головой. Согласиться с ним было нетрудно.

Третья была хорошая. По-настоящему: третий этаж, шесть светлых комнат, водопровод, электричество, ванная. Аня прошла по ней дважды, и по лицу ее я видел, что она уже расставляет мебель. Но во дворе не было ничего. Управляющий развел руками: дворовый флигель жилой, весь занят, сараи под дрова, и нежилых помещений в доме не имеется.

— Возьмем? — спросила Аня на лестнице. — Лабораторию можно где-нибудь рядом.

— Рядом это через улицу, с банками под мышкой, два раза в день. Будем иметь эту в виду, но посмотрим еще.

Извозчика мы отпустили и пошли пешком, потому что до Таврического было близко и хотелось пройтись. Свернули на Тверскую. Впереди, за лечебницей, улица выходила к саду, и на углу стоял дом, огромный, новый, в шесть этажей, с круглой башней на углу, и штукатурка на нем еще не успела потемнеть. Аня остановилась.

— А это что за дом?

— Не знаю.

У ворот на доске, за стеклом, висело объявление: сдается квартира. Обыкновенное, каких в городе тысячи.

— Здесь, — сказала она. — Пять минут от твоей лечебницы. Пойдем спросим.

Швейцар в подъезде был молодой, в новой ливрее.

— Здесь квартира