Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Лабораторную посуду покупал я, без Ани, в аптекарском магазине на Казанской. Список у меня был готов еще в поезде. Колбы, чашки Петри, пробирки со штативами, воронки, бумага для фильтров, две спиртовки, термометры, весы с разновесами. Приказчик считал молча, потом спросил, не для лечебницы ли. Я сказал, что для частных занятий. Он посмотрел на список еще раз, на два десятка чашек Петри, и больше не спрашивал: люди, которые покупают чашки Петри дюжинами, знают, чего хотят.

Оставшиеся вещи с Суворовского перевозил Семен. Сам, с ломовым извозчиком, потому что мне туда ходить было не велено, а Ане не велено было ходить никуда. Уехал он утром, вернулся к обеду с возом.

— Аграфена Тихоновна кланяться велела, — доложил Семен. — И пирог передала, с капустой. Николай Степанович велел сказать: больше никто не приходил. И еще спросили, что за жена и не рыжая ли.

— Почему рыжая?

— Полина Андреевна на картах смотрела. Выходит рыжая.

Обустраивались еще два дня. Наверху этим командовала Аня, и командовала так, что мебельщики, привезшие кровать, спросили у меня в передней, не из немок ли барыня. Внизу все решал я. Верстак Семен отскреб до желтого дерева, вымыл содой и протер спиртом, и он оказался лучше любого стола, какой можно было купить. Прочный и не качался. Над ним я велел столяру из соседнего двора набить три полки, сосновые, простые, без всякой красоты. У окна, где от стекла тянуло холодом, поставили ящик, который тот же столяр сколотил по моему рисунку: двойные стенки, между ними войлок, внутри жестяная коробка. Семен сходил на Неву, договорился с мужиками, которые пилили лед у Литейного моста, и в тот же вечер к дверям мастерской привезли первые глыбы. Лед, соль, крышка. Ледник был готов.

Пенициллин делается и в больнице на Тверской — но здесь будет свое, под рукой. Здесь будем экспериментировать и делать другие вещи. Если не будет мешать папенька кое-кого и прочие ненужные персонажи, ух я и развернусь!

Спиртовки встали на плитке у раковины. Посуду перемыли, прокипятили и расставили по полкам, как в Харбине, только просторнее: чашки отдельно, колбы отдельно, пробирки в штативах. Аня спустилась к нам, заявила, что верстак поставлен неудобно, потому что свет падает справа, а надо слева, и, узнав, что верстак привинчен к полу, замолчала и развела руками.

Семен обжил вторую комнату за вечер. Койка, стол, табурет, лампа на гвозде, полка. Револьвер он повесил в кобуре над койкой, на другой гвоздь. Новый засов на дверь во двор поставил сам, толстый. Потом обошел двор, посмотрел на арку, на окна первого этажа, на дворницкую, и вернулся с докладом: двор глухой, ходят через него дворник, кухарки из третьей и пятой квартир и мальчишка из мелочной лавки, а по ночам не будет ходить никто.

— Ночью я здесь, — сказал он. — Днем в лаборатории, а как Анна Николаевна выходит, при ней. Кузьма Егорович мне обещал показать, где во дворе ход в подвал. Проверю.

— Проверь. И спать ложись. Тебе надо отдохнуть.

— Вадим Александрович, не волнуйтесь. Я отдыхаю на ходу.

В квартире наверху к концу второго дня стояло все, что должно было стоять. Гостиная в три окна на Тверскую вышла пустоватой: стол, стулья и полка с книгами. Столовая на восток, как было велено. Кабинет у входа: письменный стол, шкаф, кушетка для осмотров, умывальник. Табличку на дверь я закажу, когда будет что на ней написать. Фразу, отличающуюся от «палатный надзиратель». Спальня. И ее комната, в одно окно, с печью в углу.

В первый вечер она вошла туда, поставила лампу, села к столу, разложила тетради. Потом встала и закрыла дверь. Я слышал из гостиной, как щелкнул замок. Потом дверь открылась опять.

— Работает, — сказала Аня из комнаты. — Я проверила.

— Что работает?

— Дверь. — Она вышла в гостиную. — Я проверила. Она работает. Можешь входить.

Ночью я лежал в новой кровати, в новой квартире, и слушал дом. Он был чужой, каменный, с электрической проводкой в стенах, и звуки в нем другие: где-то далеко хлопнула парадная, прошли шаги по лестнице, за окном проехал извозчик. Аня спала. Браунинг лежал на стуле у изголовья, там, где ему полагалось находиться ночью всегда. Все тихо и спокойно. Еще бы избавиться от ощущения, что эта тишина может быстро закончиться. Счастье хрупко.

В лечебницу я пошел на другой день, к девяти, пешком. Дорога заняла четыре минуты, я посчитал. У ворот сидели двое нищих, мужик с костылем и баба с закутанной головой. Такие у всякой больницы есть, они кормятся с посетителей и с выписанных. Мужик протянул шапку. Я дал пятак и прошел во двор.

Я снова поговорил со всеми, написал заявление, посмотрел, как растет пенициллин (рос он хорошо и правильно, все было очень «по уму»), и пошел назад. Баранов (наш смотритель) затащил меня к себе и полчаса пытал, почему я не остался в Харбине, ведь такая высокая должность и перспективы. Мои слова выслушивал недоверчиво, но осознав, что правды не дождешься, отстал, чему я был несказанно рад.

Я вернулся домой. На кухне стояла Аня, в переднике поверх платья, с закатанными рукавами, и смотрела на плиту, как на врага. В кастрюле кипело. Часть того, что кипело, не так давно выплеснулось на плиту. Семен был внизу, у себя. Судя по всему, приготовление еды было связано с некоторыми затруднениями.

— Не говори ничего, — сказала Аня.

— Я не говорю.

— В Харбине у нас была плита, с которой я справлялась. Здесь плита другая, и она со мной не согласна. — Она откинула волосы со лба тыльной стороной руки. — Обед будет. Когда-нибудь — точно.

— Аня. Так не пойдет!

— Что не пойдет?

— Все не пойдет! Ты не должна тратить время на приготовление обедов, ужинов и прочего, разве что иногда, если вдруг найдет желание. Нужна женщина. Приходящая, как там. К семи утра, до обеда, и вечером на час.

Она молчала. Начала мешать в кастрюле, хотя мешать там было нечего.

— Я знаю, что нужна, — сказала она наконец. — Я который день это понимаю. И который день не хочу.

— Почему?

— Потому что была Глаша. — Она положила ложку. — Глаша меня любила. Глаша носила мне лекарства, скрывала твои визиты, врала отцу